Московский вальс - Мария Метлицкая

похож на парадную залу дворца. Белоснежные колонны и золотистые портьеры, стулья, обитые шелком, и столы на гнутых ножках, мягчайшие ковры, в которых утопали ноги, и цветы в огромных вазах.

Элишка украдкой дотронулась до листка.

– Надо же, натуральный… Значит, и розы натуральные? Сплошь белые, ничего себе размах!

Меню подавал официант во фраке, изысканный и стройный, как голливудский актер.

– Красиво начинаем, – вздохнул Матей. – Слишком красиво.

Мама тоже вздохнула и ничего не ответила.

Элишка долго читала меню на английском, и на ее личике была написана серьезная работа.

– Бери уху из осетра, – посоветовал отец. – И блины с икрой.

– А кто такой осетр? – уточнила дочь.

– Царская рыба, – сказала мама. – Из него добывают черную икру, главный деликатес, – помнишь, ты пробовала?

Элишка напрягла память, но почему-то не вспомнила.

«Ладно, попробуем», – решила она. В Москве надо пробовать русскую кухню. А пасту или запеченную дораду она попробует в любом другом месте.

Главное – десерт. Она читала, что московские десерты, мороженое и пирожные, вкусней французских и итальянских. Неужели такое возможно?

Оказалось, что возможно: ничего не соврали. И сервис был выше всяких похвал, и еда. И малиновый обжигающий борщ с островком желтоватой сметаны, и белые маринованные грибы со сладким красным луком (вообще восторг!). И осетрина, которую Элишка никогда не пробовала: оказалось, что эта рыба не имеет костей, а ломти ее сочные и толстые, как куски мяса. А пирожки? Крохотные, с мизинец, – с мясом, яйцом, зеленым луком, капустой и грибами – их можно было есть без остановки.

До десерта «доползли» полумертвые: какой десерт? Может, после прогулки? Хотя, о прогулке было страшно подумать…

«Донести бы себя до кровати и рухнуть», – думала Элишка.

Но нет: мама есть мама, и она настояла на прогулке.

– Иначе мы просто умрем, – улыбнулась она. – Вот к чему приводит обжорство!

А на улице было довольно тепло и волшебно красиво.

Сыпал мелкий редкий снежок, падая на асфальт и тут же исчезая. Под желтыми витыми фонарями кружились, как мошки под лампой, медленные снежинки. Дома были подсвечены – синим, малиновым, желтым. Витрины сверкали елочными украшениями, движущимися ковчегами, фигурками Марии, Иосифа, волхвов и младенца Иисуса.

Народу было много, в основном молодежь: модная, веселая, чересчур громкая. Девушки в распахнутых шубах, парни в коротких куртках – все толкались, гомонили, обнимались, целовались, дразнили друг друга и исчезали в дверях очередных заведений.

Элишка смотрела на них во все глаза. Кажется, ей хотелось в эти шумные красивые компании.

Мимо проносились машины, и тут уже вздыхал и присвистывал Матей.

– Да, – бормотал он, – такого, пожалуй, не встретишь и в Дюссельдорфе.

Элишку машины не волновали, а вот витрины – еще как. Она замирала перед очередной, где хотелось всего: и узких элегантных брючек (клетчатых, с разрезами), и пушистого бежевого, с высоким горлом, мягчайшего даже на глаз, свитерка, и большой сумки-шоппера – оливково-золотистой, с пряжкой в виде обычного амбарного замка. А сапоги и ботинки? Невозможные произведения обувного искусства, – наверняка из лучшей ягнячьей кожи, что тоже видно на глаз.

Нет, в Словакии тоже все было! Но там, дома, она не разглядывала витрины дорогих магазинов, отчетливо понимая, что это не для нее. Да и вообще тряпичницей не была, надевая то, что покупала мама – сообразно своему классическому вкусу. Они вместе ходили по магазинам, и мама всегда соглашалась, что в современной молодежной моде она профан.

– Что с тобой? – с насмешкой спросила Алена. – Ты вроде девушка из Европы, а пялишься, как приезжая из далекой деревни! Эля, очнись! И посмотри на цены! Здесь, в центре Москвы, они запредельные!

Но разве она что-то просит? Да ей бы и в голову не пришло! Просто яркие витрины, красивые вещи, и они просто гуляют. Вон, папа ахает, увидев очередную машину, и ничего, мама его не корит! А ей сразу подколка.

Элишка с детства была обидчивой.

«Взяли с собой, – и ходи теперь за ними, как собачка на поводке! Лучше бы дома осталась».

Она дернулась и вскинула голову, но ее тут же догнал папа.

Папа всегда был добрее мамы, всегда ее понимал. Это мама строгая и зачастую вредная, зато папа – лучший на свете. Элишка помнила рассказы подружек про своих отцов и знала, как сказочно ей повезло.

Подхватив отца под руку, Элишка немного взбодрилась и обернулась на маму с победным взглядом.

«Странное дело, – думала Алена. – Я хожу по городу, в котором хотела жить. Строить семью, любить мужа, растить ребенка, работать… Быть полноценной москвичкой. Оставить родину, воспоминания, привычки, любимые места… Интересно, на что я надеялась?»

Алена вздохнула.

«У меня крепкий брак, прекрасный муж, я во всех смыслах успешная счастливая женщина… Но все-таки я не забыла его. И мне непонятно, как такое возможно. Наверное, все дело в дочке – ежедневном напоминании истории моей любви, моего унижения и моей боли. При этом я ни на минуту – ни на минуту! – не пожалела, что поступила именно так.

И вот я иду по знакомым, но совершенно чужим улицам и чувствую себя иностранкой. Туристкой. Будто и не жила здесь пять долгих лет, не была счастлива, не говорила почти без акцента. Иду – и удивляюсь странному блаженному чувству, что ничего не болит…

Какая же я дура, господи! Сколько лет я боялась этого города! А его нет, того города. Его просто нет! А значит, и нет моих воспоминаний. И вот от этого мне весело и легко.

Нравится ли мне он теперь, этот город? Не знаю. Он стал во всем слишком. Слишком богатым, слишком пафосным. И, при всей кажущейся открытости, – отчужденным, недобрым, опасным… Этакой блестящей каруселью, которая летит, летит и летит под громкую музыку, и ее невозможно остановить. И спрыгнуть нельзя: разобьешься. Моя Москва была живой, теплой, родной.

Все правильно. Давно нет той страны, все поменялось, и поменялось на корню. Я вижу другие лица, других людей. Хорошо это или плохо – не важно: я гость, пятидневный турист, и скоро улечу в свою жизнь, которую очень люблю.

Зато моя дочь увидит прекрасные музеи и театры, пройдется по красивым ухоженным улицам, и это будет для нее приключением. Моя резкая звонкая девочка запомнит эту поездку. И еще никогда не узнает, что могла бы здесь родиться и жить… Могла быть москвичкой, как ее родной отец. Но этого она никогда не узнает».

Снегопад усилился.

Алена надела капюшон, застегнула верхнюю пуговицу пальто, поежилась и окликнула своих, идущих метрах в двух от нее:

– Эй, словацкие туристы! Вы не замерзли? Не пора ли нам