Московский вальс - Мария Метлицкая

– Давай не копайся, через полчаса выходить.

Элишка пожала плечом и вздохнула.

«Значит, не лучшие. Все-таки странная мама. Вроде и радуется поездке, всем восхищается и тут же грустит о прежнем. И взгляд странный, застывший».

Ладно, мама для Элишки вообще была женщиной со странностями, и она ее часто не понимала. С папой было проще – он без тайн и секретов.

А вот у мамы – Элишке так кажется, – есть сундучок, набитый секретами. А может, это и не секреты, мама просто делает вид, ведь женская загадочность всегда привлекает мужчин.

«Сколько лет женаты, а папа до сих пор смотрит как влюбленный. И все-то ему в ней нравится, и цветы дарит просто так, без повода. Счастливая мама. Вот где найти такого мужа, как папа? Таких, кажется, больше нет…»

4

На следующий день они никуда не торопились, – во всяком случае, до обеда. После завтрака решили поваляться и отдохнуть. Алена так вообще заявила, чтобы ее не трогали, потому что полдня она будет лежать, а часам к четырем спустится в салон – сделает массаж, укладку и маникюр.

– Хочешь со мной? – спросила она у Элишки.

Та растерялась. Она никогда не была у «косметички» или маникюрши, ногти не наращивала, массажей и масок не делала, да и мама не разрешала: «Молодой и свежей коже не нужна „косметичка“, если нет прыщей. А у тебя их нет!»

Матей опять говорил по телефону, заказывал такси на половину седьмого, гладил брюки, подбирал галстук.

Алена лежала, уставившись в потолок. Вид у нее был какой-то странный, потерянный, а лицо скорбное, будто собиралась она на поминки, а не на веселое мероприятие.

«Все-таки мама с чудинкой, – удивлялась Элишка. – Вместо того чтобы радоваться, что увидит друзей, лежит как бревно и вздыхает. Нервничать-то ей не о чем. Выглядит молодо, всем бы мамам так выглядеть. Муж красивый. Дочь, – хихикнула Элишка, – тоже красавица!»

Да нет, она знала, что до красавицы ей далеко. Элишка была обычной современной девушкой. Но высокой и длинноногой, с модной стрижкой и хорошей кожей, а это уже кое-что!

«Ну и ладно, – подумала она, снова посмотрев на маму. – Хочешь страдать – страдай».

Часам к четырем вечера Алена окончательно и не на шутку раскапризничалась. И голова у нее разболелась, и, не дай бог, мигрень, потому что накрыла слабость, и холодно, и знобит. Элишка со скепсисом наблюдала, как папа терпеливо накрывал маму вторым одеялом, задергивал шторы, приносил крепкий сладкий чай, грел ее руки в своих ладонях и что-то шептал – так тихо, что из соседней комнаты было не слышно.

«Эх, папа, – вздохнула Элишка. – Всю жизнь ты танцуешь вокруг нее!»

Нет, мама не была капризной и понапрасну внимания не привлекала, да и не жаловалась, если действительно болела. Но даже если болезнь пустяковая, ерундовая, типа простуды, папа все равно крутился и хлопотал. Чай, что-нибудь вкусненькое – то яблочко порежет, то виноград принесет, ну и по хозяйству управится: и посуда, и пылесос, и что-то на ужин. А ты, мол, лежи, Алонушка, отдыхай!

Мама и пользуется. А интересно, какой дурак бы не пользовался? И она, Элишка, воспользовалась бы, что она, дурочка? Только вряд ли ей так повезет.

Элишка давно поняла: ничто не зависит от красоты или характера. Только от везения. «От судьбы», – как, вздыхая, говорила тетка Данка. Вот и пример: мама, конечно, очень даже ничего – симпатичная, стройная, моложавая, но тетка-то – просто красавица, глаз не оторвать. С густыми длинными волосами, большими глазами, высокой грудью и очень тонкой талией. И что? А ничего, никакого мужа: ни хорошего, ни плохого, вообще никакого. Бабушка говорит, слишком разборчивая была, всех женихов просмотрела. Сама тетка смеется, что замуж никогда не хотела, – мол, зачем? Стоять у плиты, подавать и слушать попреки? А глаза – грустные-грустные…

Тетка всегда повторяла, что хотела свободы. И получила – в полном, так сказать, объеме. Одна как перст, некому чашку чая подать. И ребенка нет: раньше не хотела, а когда захотела – не получилось, поздно. С виду все у нее хорошо, зарабатывает неплохо, и одевается модно, машина, квартира, но одиночество… А это плохо. Тетка как выпьет – в слезы. Ревет, как рожающая корова, по ребеночку неродившемуся и несбывшемуся мужу.

Хотя она не одна (еще бы, такая красавица!). Есть у нее любовник, Элишка сама его видела. Ничего так дядечка, солидный и симпатичный, но – женатый, семейный, как говорится, и на тетке никогда не женится. Тетка ругается с бабушкой: бабушка твердит, что надо с этим паном завязывать, не терять время, и холостого искать, выходить замуж, потому что «последний шанс». А тетка кричит, что ничего и не последний, и еще спрашивает: где искать, где? И выходит скандал… Мама сестру жалеет, но ничем не может помочь – тетка сама виновата.

«Ой, ладно, – встрепенулась Элишка, – отвлеклась. Надо в душ и собираться. Конечно, молодых там не будет, одни старики, но все равно хочется быть красивой. Чтобы все говорили: “Пан Матей, неужели это ваша дочь? Боже, какая взрослая и какая прелестная!” Хотя кто их знает, этих русских, говорят ли они комплименты…»

И, вздохнув, Элишка осторожно заглянула в спальню.

Та же картина. Мама с закрытыми глазами и скорбным лицом, а папа, понурый, расстроенный, с опущенной головой, сидит на краю кровати и держит ее за руку.

Правильно тетка говорит: «Матей, разбаловал ты ее! Распустил!»

«Ладно, в душ, а там – будь что будет. В конце концов, пойдем вдвоем с папой».

Матей долго молчал. Знал, что уговаривать Алену бесполезно. И все-таки начал.

Начал банально, а как еще? Говорил то же, что и сотни раз до этого, только раньше это было абстрактно, а сейчас реально: здесь, рядом, только руку протяни. Не попрекал фразами «зачем ты тогда поехала», или «что ты устраиваешь цирковое представление», или «зачем портить праздник дочке». Или вообще – «да кто тебе сказал, что он там будет?».

Нет, ничего этого Матей не говорил.

Просто взял Алену за руку – холодную, почти безжизненную, и тихо сказал:

– Алонушка, у тебя через полчаса укладка и ногти. Вставай, милая, а то пропустишь!

– Позвони им, – еле слышно ответила она. – Пожалуйста, позвони и скажи, что я заболела и не приду.

Он громко вздохнул. Значит, все-таки решила. Не пойдет.

– А Эля? – спросил он. – Тебе дочку не жалко?

– Для нее ничего не поменяется, пойдет с тобой. Ей так даже лучше, – вяло усмехнулась Алена. – С тобой ей всегда лучше,