Московский вальс - Мария Метлицкая

«И эта тетка в дурацком синем платье и сапогах, – с недоумением осознала Алена, – обычная толстая тетка с укладкой – Светка? Да ладно. Не верю. Не хочу верить. Кошмар…»

Выпускники поочередно брали микрофон. Говорили заздравные тосты, вспоминали студенческие годы, рьяно рассыпались в комплиментах. Какой-то пьяненький мужичонка в пегой бородке и пластиковых кривоватых очках намертво вцепился в микрофон и заплакал, вспоминая Советский Союз.

Алена выпила три рюмки коньяка – хорошего, французского – и наконец расслабилась. Надо же, они и вправду не поскупились, эти нефтяники и газовики, в грязь лицом не ударили. Что им французский коньяк, мясные и рыбные закуски, тарталетки с красной икрой, грибные жульены? Но неплохо, достойно, местами даже красиво.

К их столу подошла женщина и, строго глядя Алене в глаза, назойливо и требовательно повторяла:

– Неужели ты меня не помнишь?

Алена не помнила. Не узнавала. Женщина злилась, кривила губы, а потом выдала:

– Ну да, ты всегда задавалась!

– Что? – сквозь шум переспросила Алена. – Что вы сказали?

Та наклонилась, обдав Алену сильным запахом коньяка, и повторила:

– Ты всегда была высокомерной. Ты и твоя Марина, обе!

И тут Алена ее узнала. Лидка же, точно! Жила в комнате наискосок, завистливая и вредная, напрашивающаяся на дружбу и отвергнутая, – она! Откуда-то, очень издалека, мечтающая зацепиться в Москве и без конца повторяющая: «Им можно, а нам нельзя?» Что имелось в виду? Да бог ее знает.

«Все, концерт окончен, – поняла Алена. – Пора уходить».

Лидка поставила жирную точку.

– Пойдем? – Алена дотронулась до руки Матея. – Я устала.

Матей кивнул и наклонился к дочери. Та отвела взгляд от очередного выступающего – высокого, красивого и явно пьяного дядьки, пытающегося спеть песню.

– Там, где клен шумит, – красивым баритоном, покачиваясь, выводил мужик, – над речной волной, говорили мы о любви с тобой. Отшумел тот клен, в поле бродит мгла, а любовь, как сон, стороной прошла…[7]

Мужику нестройно подпевали. Подскочила какая-то женщина – худая, в узком обтягивающем платье с голыми плечами и немолодым, «пожившим» лицом, – и они стали петь вместе. Получалось, как ни странно, красиво и трогательно.

И вдруг Алене стало невыносимо больно. Так больно, что она машинально схватилась за сердце и тут же встала, – настолько резко, что Матей испугался, вскочил, взял ее за руку, и они быстро пошли к выходу. Только у двери Матей обернулся и увидел, что Элишка, слава богу, семенит за ними, но все оглядывается на поющих. Что многие плачут, совсем не стесняясь, – и женщины, и мужчины.

– Вот и все, – сказал Матей.

«Вот и все», – повторила про себя Алена.

На улице шел снег, и сразу стало легче дышать. Алена расстегнула две верхние пуговицы пальто, сбросила с головы платок и мотнула головой, когда Матей хотел подойти к такси.

– Давай немного пройдемся!

– Конечно, пройдемся, прекрасная мысль! После выпитого и съеденного, после духоты и волнений, – согласился Матей. – А погодка-то, погодка! Как по заказу!

Они пошли по Ленинским горам, а снег все падал и падал – редкий, крупный, пушистый. Снежинки опускались на лоб и ресницы, на щеки, подбородок и губы, и Алена слизывала их, словно хотела напиться.

Элишка слепила снежок и запулила в отцовскую спину. Матей обернулся, расхохотался и принялся отвечать.

Алена смотрела на них, думая, что она самая счастливая женщина на всем белом свете.

И еще очень захотелось домой. В любимые Словеницы, всем вместе, хотя вдвоем даже лучше.

А оставалось еще три дня. Точнее – два с половиной, третий не считается, там вечером уже самолет. Хотя, почему? Очень даже считается. В последний день можно много успеть, например, сходить в зоопарк, о котором мечтает дочка. И они это обязательно сделают.

И стало легко. Она пережила это. Справилась с собой. Со своей болью, своими страхами. Закрыла гештальт. Значит, все было не зря.

Они дошли до смотровой площадки Воробьевых гор, которые Алена знала как Ленинские.

Перед ними лежала Москва. Сбоку притулилась очаровательная церквушка, странно, но Алена ее совсем не помнила.

Матей обнял Алену и закружил в танце.

Алена закрыла глаза. Мир плыл, и плыл город, и проплывала вся жизнь, такая короткая и такая длинная, и падал снег, и почему-то было странно тихо.

– Мам! – услышала Алена и очнулась. – Мам, пап!

Они остановились, и Алена пошатнулась от головокружения.

– Мам, пап! – повторила дочь. – Вы что, совсем?

– Совсем, – кивнул Матей и стал протирать очки.

Уже в такси Матей взял жену за руку. Удивился, что рука была теплой, даже горячей.

6

Назавтра Алене показалось, что она заболевает.

«Только этого не хватало! Последние дни расписаны по минутам, а тут такое!»

Болела она редко, но, как говорится, метко. Если простуда, то с температурой и затяжным бронхитом. Если першит горло, жди настоящей ангины: с гнойными пробками, не позволяющими даже глотнуть воды, и нестерпимой болью от любого движения. Если грипп – вообще пиши пропало. Он протекал тяжелейшим образом, поражая все, что можно и нельзя, и Алена валялась как тряпка: ни руку поднять, ни до туалета доползти.

Алена категорически отказалась от врача: пока, кроме небольшого упадка сил и еле ощущаемой ломоты в мышцах, ничего не было.

– Это все вчерашняя прогулка по Ленгорам! – с отчаянием сказал Матей. – Ты еще распахнулась, скинула платок… Вот говорил тебе, но ты же упрямая, как ослица!

Алена махнула рукой:

– Да мне было жарко… В общем, идите по своим делам. Куда вы там запланировали? Дарвиновский музей, зоопарк? Ну и отлично! Ни в коем случае не меняйте планы!

Матей мотнул головой и вышел за дверь, а Элишка явно оживилась. Она обожала бывать вдвоем с отцом. Он интересно рассказывал разные истории, покупал по два-три мороженых, исполнял любую прихоть и всегда был в хорошем настроении. Мама же могла закапризничать, устать, а уж про три порции мороженого и разговора быть не могло! «Эля, у тебя слабое горло!»

«Ну конечно! – подумала Элишка. – Вот интересно, чем оно слабое? А если и да, холодное – это закалка! Но мама есть мама. Точно, упрямая, как ослица. И прав папа про расстегнутое пальто и сброшенный шарф, – как ребенок, ей-богу! На вечере была напряженная, как будто боялась кого-то встретить. А вышла на улицу – и разгулялась, даже танцевала… Ой, а классно, что сегодня мы будем вдвоем с папой! Здорово просто! Мамуля, прости.

Конечно, я их обоих люблю. Но все-таки папу чуть больше. Совсем чуть-чуть, со спичечную головку. А мама походу догадывается…