Московский вальс - Мария Метлицкая

Ворчит на папу, что он готов исполнять любые мои желания. А папа говорит, что, мол, кто еще. Что он не уверен, что в моей жизни будет мужчина, готовый исполнить все желания. Интересно, почему это он не уверен? Я что, некрасивая?»

– Да идите уже! – разозлилась Алена, когда муж в очередной раз подоткнул ее одеяло. – Матей, ну сколько можно, отстань! Подумаешь, слабость! Я просто устала. И звонить мне не надо, я буду спать!

Выкатились. Ушли наконец. Алена поставила градусник и глотнула чай с лимоном, приготовленный заботливым мужем.

Чудесное изобретение природы – лимон. А уж лимон в чае – просто восторг. Как, кстати, и в кофе.

Немногие понимают, как это – кофе с лимоном. Кофе ведь может быть с молоком или черный. Так было раньше. Конечно же, настоящий – это черный, без всякого там молока или сливок. Турецкий, на песке, или армянский, из зерен. Лучше всего – смолотый на ручной кофемолке, а еще лучше – передающейся по наследству, от бабушки или прабабушки…

У Алениной бабули тоже была ручная. Деревянный корпус, маленький ящичек для уже смолотого кофе, и овальная фарфоровая накладка на корпусе: кремовый медальон с потертыми зелеными листочками. Бабуля садилась на крыльцо и начинала медленно крутить ручку – сначала с усилием, потом легче. Пару раз она чуть приоткрывала деревянный ящичек и разглядывала помол: крупноват или достаточно мелок? Потом, прижимая свою кофемолку, как драгоценность, вставала и, переваливаясь, торопилась в кухню, чтобы пересыпать кофе в турку. Кофе всегда мололся на раз.

«Никаких запасов, ты что! Как это впрок? Кофе – и впрок? Нет, моя милая. Даже через час он уже будет не тот, понимаешь? Запах! – Бабуля поднимала глаза к потолку и тянула носом воздух. – Запах исчезнет! А в кофе, Алонка, запах ничуть не менее важен, чем вкус. Какой это кофе – без запаха? Нет, – повторяла она, качая головой в кипенно-белом ситцевом платке. – Только на раз, и только тут же, за минуту до варки!»

Колодезная вода, маленький огонек. Турка тоже была старой, медной, закопченной и опаленной огнем: ее бабуля почему-то никогда не чистила. Кастрюли и чугунки чистила – яростно, до блеска, а турку нет. Нельзя.

Алена следила как завороженная. Вот медленно, совсем медленно, поднимается кудрявая пенка. Доходит почти до края – и бабуля ловко, в секунду, снимает ее. Пенка тут же оседает, плавно опускаясь, и бабуля – хоп! – возвращает турку на огонь. И так три раза.

«Зачем три? Так положено, так меня учили, – важно поджимает губы бабуля. – Ну, что застыла? Идем пить кофе!»

Они садятся за деревянный, очень старый, покрытый скатеркой с вышивкой стол. Скатерка вышита кем-то из женщин, бабуля не помнит кем. То ли мамой, то ли теткой, то ли старшей сестрой. Ткань из серого льна, повседневная. Праздничные всегда были белыми, с кружевом и мережкой. Такие приходилось отстирывать кипятком, нашатырем, щелоком – ох и морока!

Кофе разлит по чашечкам. Нет, не по драгоценным фарфоровым, они же не богачи. Но маленьким, тяжеленьким, похожим на половинки апельсинов, – потому что оранжевые, круглые, с круглой же удобной ручкой. Как будто разрезанный пополам апельсин: верхняя крышечка срезана, нижняя – вот она: пей, моя девочка, пей.

Алена вытащила градусник – ну да, как и думала, 37,1. Это теперь не считается температурой. Когда-то считалось, а теперь норма. Как и черный кофе, сваренный в турке, перестал быть единственно правильным. Сколько теперь разновидностей? Все и не упомнишь. Эспрессо, латте, макиато, ристретто, фраппе, ну и по-турецки (что всегда был обычным правильно сваренным кофе). Бывает капсульный и растворимый. Про американский кофе в огромных стаканах не говорим – это смешно.

«Все изменилось, – думала Алена. – Люди, мир, ощущения. Все. Не изменились только воспоминания. Даже обиды и боль трансформировались, приняли другие смыслы и очертания, а воспоминания оставались такими же.

Куда меня понесло? Ладно, хватит. И все-таки зря я поехала. Зря. Хотя ничего страшного не случилось, даже наоборот… Ну, доказала себе, что сильная? Нужно было подтверждение? И что изменилось? Да ничего.

Все, спать. И надеяться, что проснусь здоровой. Потому что никаких признаков простуды или там гриппа нет. Просто организм дал сбой, срыв. Столько стрессов… Но теперь все позади».

Алена повернулась к стене, натянула одеяло и закрыла глаза. Блаженство.

Странно, но снился ей чудесный сон.

Так редко бывает в болезни, когда накрывает холод и мрак, или удушливая духота, тошнота и самые страшные воспоминания. Да что воспоминания: ужасы, от которых человек вскрикивает, обливается потом, просыпается, и еще долго, минут пять (а они тогда вечность), не может понять, что это всего лишь сон, морок, все не по правде. Человек оглядывается, и видит, что он дома, в своей кровати, и с облегчением выдыхает, чувствуя, как постепенно успокаивается сердце, не так страшно бухает, не рвется из груди. Выравнивается дыхание, и человек ощущает одно: огромное, просто великое счастье, что все приснилось. Он жив, его не мучают, и здоровы дети, и не сгорел дом, нет никаких похорон и закрытых черными тряпками зеркал. И он смотрит на свои руки, во сне покрытые сочащимися язвами, а язв нет, и засохшей крови тоже. Он дома, в своей кровати, а сон – лишь следствие болезни, высокой температуры, которая скоро, как и положено, пройдет. Но еще долго, неделю или две, он будет бояться ночи.

Страшные сны, сколько их было в Алениной жизни… Сейчас ее сон был спокойным и светлым. Как будто в дедушкином проекторе допотопных времен крутили скрипучую от времени пленку со старым домашним фильмом, с самыми лучшими воспоминаниями.

Вот они с сестрой Данкой: маленькие, еще дошкольницы, в деревне у бабули – лучшем месте на свете. Бабуля отпустила их погулять, но не дальше поля.

– В лес заходить нельзя, слышите, галделки?

Бабуля смотрит строго, но в глазах плещется море любви, и сестры не боятся. Знают, что в худшем случае их лишат вечерней прогулки, – а это нестрашно, потому что там они все равно торчат у скамейки старушек-соседок. Там прогулки-то – три метра вправо и три влево. Или, например, на ужин бабуля подаст скучную яичницу с хлебом, без домашних колбасок и соленых огурчиков, и уж точно не напечет любимых блинчиков с ягодами. Но все это можно легко пережить, потому что в их с сестрой комнате есть запасы. Да-да, запасы сладостей! Печенье, конфеты, вафли, орешки… А назавтра бабушка все забудет.

В лес, оглядываясь, иногда забегали, но тут же выскакивали: страшно. Мало ли, кто бродит по лесу?