Московский вальс - Мария Метлицкая

ведущий объявил фамилию какого-то человека, ставшего известным ученым (кажется, в газовой отрасли), но фамилию Алена не разобрала, потому что наконец-то облегченно выдохнула: его нет. Его нет среди богатых и успешных. А значит – нет вообще. И не будет. Потому что он смог бы прийти, только чтобы подняться на сцену. В «Бриони» и «Китон», в «Патек Филипп» – и с шофером, ждущим на парковке.

Матей все понял. Он сжал Аленину руку, чуть наклонился и сказал:

– Все, выдохни. Сейчас будет короткий концерт – из сплошных, между прочим, звезд! А потом ужин – и все, мы свободны! Зато я увиделся с Борькой и Денчиком, с Мишкой Авдоленским и Ларой Красниковой! Так тепло потрепались! – И, видя ее напряженное и, кажется, обиженное лицо, добавил: – Извини. Я тоже страшно нервничал. Поэтому и сбежал.

Алена с удивлением посмотрела на мужа и усмехнулась:

– Странно. Тебе это не свойственно.

Будто Борька и Денчик важнее собственной жены. Настроение снова испортилось, но тут снова заиграла музыка и на сцену выплыла танцовщица.

После короткого, слава богу, концерта (звездного, судя по реакции зала), вспыхнул свет и на сцену вернулся ведущий. Он стал жарко и многословно благодарить организаторов, перечисляя фамилии, и вдруг перешел на таинственный шепот:

– Ну, и того, кто по скромности пожелал остаться неизвестным, – господин инкогнито, так сказать!

И обвел зал победным взором.

Публика зашумела, требуя имя героя.

Впереди, на двух первых рядах, где сидели «важняки» со своими красавицами, Алена уловила еле скрываемое волнение.

А, ну да! Их не назвали! Не зачли как причастных к «великолепному празднику». Ну надо же, а? Господин инкогнито!

«Бывает, – усмехнулась Алена. – Хотя в таком контексте это смешно».

Солидные дяди в «Бриони» тяжело и неохотно выпрастывались из кресел, забывая подавать руку своим прекрасным спутницам. Лица были растерянными. Дяди пожимали плечами, корчили гримасы неудовольствия и качали головами, явно кого-то осуждая. Их женщины, тоже расстроенные, что-то искали в крохотных сумочках, приглаживали и, позабыв о этикете, причесывали волосы, посматривая на часы. Они кривили накачанные губки и вяло перекидывались короткими фразами.

Толпой народ последовал в банкетный зал.

Вместе с простыми смертными – инженерами НИИ, рядовыми химиками, технологами, кандидатами, даже докторами наук в бородках и старомодных костюмах, – медлительно двигались они: успешные, довольные судьбой и молодыми спутницами. Вливались в общий поток – радостный и растерянный, оглядывающийся, голодный; со стертой и потекшей непривычной косметикой, распавшимися прическами, шлейфом поддельных духов и тайными мозолями под новыми туфлями.

Натыкаясь взглядом на мятый костюм, какая-нибудь из холеных голов наверняка боролась с навязчивой мыслью: неужто этот, кошмарно пахнущий (чем-то знакомым и, слава богу, забытым) – тот самый красавец Сашка? Да нет, невозможно.

Да не в костюме и запахе дело, нет! Дело в том, что на месте вот этого – пожилого, с козлиной бородкой – мог оказаться он сам, собственной персоной. Да, мог! Если бы туда, откуда все и пошло, пригласили бы не его, а этого Сашку… Ну просто повезло бы ему, карта легла бы иначе, и поехал бы Сашка в заповедные места. А он бы сидел тихонько да радовался, что остался в Москве – в научном институте, с перспективой защититься. А это плюс к зарплате – сколько там, двадцать рублей? Двадцать рубчиков, такая подмога семье! И такие возможности! Просочиться в очередь на квартиру и даже на «Жигули» – возможно, одиннадцатую или даже (ну это, конечно, сладкий сон!) третью модель…

А это могло быть, могло. Если б не свезло. Если б не почувствовал, проглядел… Да что он мог почувствовать! Кто мог представить, в самом страшном фантастическом сне, что рухнет страна, распадется на осколки, и все, все изменится! Но рванули бедолаги – от безнадеги, отсутствия московской прописки, от нищенской зарплаты НИИ, – в эти чертовы Самотлоры, Ромашкинские, Приобские. В эти Уренгои и Юргу, Заполярные, Лянторские и Ванкорские, Ямбургские и Чаяндинские! Горе мыкать, жить в бараках, корчиться от морозов и ветра, пурги и снежных заносов…

Там и зарплата побольше, что говорить. Но как вспоминался им родительский дом, центральное отопление, мамин борщ…

Копили, конечно. На кооператив (ставший почти осязаемым) и на «жигуленок», на фирменные тряпки и кабаки, на Сочи и Ялту. А там, в отпуске, уже отрывались! По полной, через край, бабки же! Красиво гуляли, широко, по-купечески. На зависть всем этим хлюпикам, канцелярским крысам – привыкшим к докторской колбасе, бельэтажу в театре и очереди в закрытое ателье (по великому блату за бешеные деньги) на пошив демисезонного пальто любимой жене.

Все изменилось. И их, самых старательных, самых решительных и крепких, отчаянных, взяли. Их приняли! Допустили, предоставив такие места, такие посты, что ехала крыша.

Были и везунчики от бога, и новообретенные родственнички, или же земляки (о, это козырь!), которым доставалось самое сладкое. Самое невозможное, не представляемое в принципе: стать хозяином, владельцем. Не руководителем высшего звена, хотя и это неплохо, – владельцем. Заводов, газет, пароходов. Капитализм же, верно? Ка-пи-та-лизм. А чтоб всем повезло, так не бывает. Ее превосходительство госпожа удача сама выбирает, кому дать, а у кого отнять (отжать, если по-нашему). Кому в сыру землю, кому на мягкую перину.

Кто-то уехал и вернулся, – но с тем, за чем ехал. И все у него хорошо. Кто-то остался, привык к суровому краю, прижился. Кто-то пропил, профурыкал по Сочи и Ялтам, оставив все в кабаках и борделях. Всяких полно, все люди разные. Иной смотрит и от зависти корчится, теряя сон, – разворовали, мол, народное, общее. А иной так высоко заберется, что не дотянешься: проклинай его, не проклинай – на здоровье.

Наконец все прошли в банкетный зал. Рты пораскрывали, глазами захлопали и смущенно расселись. Холеные фыркнули, окинув презрительными взглядами всех удивленных, да и сели за свои столы: большие, полукруглые, с туго накрахмаленными скатертями, жестко скрученными салфетками, солидными приборами, хрусталем, цветами и услужливыми чернофрачными официантами в белых манишках.

И все, от скромных и сереньких – до чванливых и позолоченных, почувствовали, что страшно проголодались. Ну, и приступили. Быстро наевшись, начали беспорядочно-броуновское движение: хождение от стола к столу с рюмочкой или бокалом, шаткое и блаженное.

«Хождения по мукам, – подумала Алена. – Робость прошла, отступила… Все мы, в конце концов, люди!»

– Привет, узнаешь? Неужели так изменился? Узнал? Да все нормально! Жена, дети, внуки. Ага, моя, в синем платье. С соседнего курса, Светка, не помнишь? Да все за ней бегали, и ты в том числе! Не помнишь, ха-ха? А, память подводит!

Алена, невольно подслушав чужую болтовню, вспомнила первую красавицу курса Светку –