Московский вальс - Мария Метлицкая

Они остановились и поравнялись.

– Нет, мам, – ответила Элишка. – Мы наметили дойти до Большого театра. Дойдем и вернемся, согласна?

– Ты устала? – заботливо спросил муж. – Или замерзла? Давай зайдем в кафе, выпьем чаю. Ты отдохнешь и согреешься.

Алена кивнула. Кафе нашлось сразу же, минут через пять. С заведениями здесь было прекрасно. Наверное, так же, как и со всем остальным. Наверное…

Дочь восхищалась всем: и пирожным «картошка», и чаем с алтайскими травами, поданным в прозрачном чайничке с разноцветными шишечками и ягодами. Было действительно красиво и вкусно.

Чуть позже она замирала перед Большим театром и гостиницей «Метрополь», перед огромным, в семь этажей, «Детским миром». Восторгалась Старой Никольской и Красной площадью, до которой они уже еле дошли. А потом Матей затащил их в ГУМ: поесть знаменитого мороженого с «шапочкой», о котором он мечтал столько лет.

В гостиницу вернулись на такси, ноги не ныли – выли, и тут же упали в кровати. Сил не было даже на обмен впечатлениями.

Перед сном Алене вдруг подумалось:

«Я победила еще одну фобию. А значит, поездка уже не напрасна».

На следующий день все было расписано так плотно, что Алена занервничала: везде не успеем, куда-то точно опоздаем, что-то пропустим… Внешне спокойная и уверенная, в душе она оставалась тревожной и мнительной.

Муж, как всегда спокойный, рассудительный и обстоятельный, возражал:

– Везде успеем и план выполним.

– Ты забыл про трафик! – возмущалась Алена. – Мы не в Братиславе! Здесь от квартала до квартала можно тащиться полдня!

– Но все же в центре. В конце концов, есть метро, необязательно ездить на такси. И вообще, успокойся и не заводи отдыхающих!

Итак, Пушкинский.

«Бегом, проездом, ничего не чувствуя», – хмыкнула Алена.

Но в зале любимых импрессионистов застряла, застыла и перестала смотреть на часы. Замерла у любимых Писсарро, Моне, Матисса. Как давно она их не видела, как скучала!

Элишка, побывавшая к тому времени и в Прадо, и в Лувре, и в Дрездене, ходила потрясенная, с полуоткрытым ртом.

– А есть еще Русский и Эрмитаж, – шепнул ей отец. – Что будем делать?

Элишка горько вздохнула.

– Это в Петербурге, – улыбнулся отец, – не переживай!

На Пушкинский они закладывали два часа.

На четыре были билеты в Грановитую палату, – а перед этим надо было и перекусить, и посетить небольшую обзорную экскурсию по Кремлю.

А вечером ждали билеты в театр: в «Ленком», на «Юнону и Авось».

И пусть нет уже крепкого молодого Караченцова и нежной глазастой изящной Шаниной, но песни остались… Алена и Матей помнили их до сих пор.

День не прошел, пролетел, – и в сладком, торопливом и утомительном полете было понятно одно: они были счастливы.

Вернулись после спектакля и заварили чай. Уселись в кресла и молчали, переваривая случившееся, не сказав друг другу ни слова.

Что думал каждый из них, что вспоминал?

Им было что вспомнить. Ту Москву, Москву их юности. Влюбленность, растерянность, даже испуг, но все-таки еще и вера. Вера в то, что все будет прекрасно, что впереди – долгая и точно счастливая жизнь…

Элишка думала о любви.

Кто не думает о любви в свои шестнадцать… Кем будет тот человек, с которым она будет счастлива? Где она встретит его, как познакомится? А главное, как они оба поймут, что предназначены друг для друга, что судьба столкнула их не напрасно?

«Интересно, а вдруг все это – самое главное – произойдет здесь, в Москве, как у мамы с папой? Было бы романтично. Вот бы встретился человек, похожий на папу!..

А ведь он был прав: город прекрасен. Просто рог изобилия, а не город – все тут есть. Даже огромные книжные, работающие среди ночи, где можно сесть в кресло, взять чашечку кофе и читать, листать, выбирать, и никто тебе слова не скажет. И театры, и Кремль, и дворцы какие-то – что там говорил экскурсовод? Столько всего, что кружится голова. А еще цирк, говорят, лучший в мире…»

Элишке очень хотелось в цирк, но она понимала, что вряд ли получится. Может, получится в зоопарк?

Пять дней очень мало. Ужасно мало для такого города.

Вот бы Элишке приехать сюда на лето! Съездить в Петербург, прокатиться по Волге на пароходе. Поехать к Пушкину в Святые Горы, потому что он самый великий поэт: Элишка знает его стихи.

А эти пять дней только подразнят, раззадорят, похвалятся издали. Но спасибо и за этот подарок, неожиданный и прекрасный! Все это папа, Элишка уверена. Это он, папочка, настоял, чтобы взяли ее.

Мама бы вряд ли.

Назавтра была снова суета и тревога, но опять все успели. Третьяковку прошли бегом, быстрым шагом («с одышкой», как сказала Алена). Днем пробежали Арбат и Замоскворечье, которые Алена так любила раньше, что теперь украдкой вытирала слезы.

И погода была чудесная: сухо, солнечно и безветренно – не прогулка, а одно удовольствие. Потом Элишке захотелось зайти в «Детский мир», родители посмеялись, но все же, под усмешки и подколки Алены, пошли.

«Детский мир» был огромным, как город. Город детей и удовольствий, настоящий Город счастливого детства.

– Вот бы попасть сюда лет в двенадцать, а, мам?

Алена пожала плечом:

– Я здесь не была, не было надобности. Да и в мое время здесь были сплошные очереди. Причем, за всем.

Сейчас очередей не было, но было столько народу, что от мелькания, детского плача, криков и смеха маме стало нехорошо. Они вышли на свежий воздух, продышались и дружно решили, что проголодались.

Пообедали в маленьком грузинском кафе – и снова в театр. Да, в таком темпе больше пяти дней вряд ли выдержать…

Матей звонил старым московским приятелям, пытаясь достать билеты в Большой, а Алена с Элишкой собирались в «Современник».

Алена рассказывала о том, как создавался театр, какие прекрасные актеры и режиссеры там служили, и о том, что билетов никогда – «Никогда, слышишь!» – достать было нельзя, невозможно! Только с рук, у перекупщиков, а там цены не для студентов…

– Или если проведет кто-то знакомый и усадит на галерку – на самый верх, на приставной стул, – и это большая удача.

– Ты прямо русская, мам! – хмыкнула дочь, вдевая сережку. – Как будто всю жизнь тут прожила, все знаешь, все помнишь! Мне кажется, ты очень любила Москву. Ты была здесь счастлива?

Алена отвела взгляд и ответила не сразу и не на все.

– Чему удивляться: здесь прошла моя молодость, студенческие годы. Говорят, – она слегка усмехнулась, – лучшие годы жизни.

Вздохнув, она замолчала.

– И что? – поинтересовалась дочь. – Оказалось, не лучшие?

Алена взглянула на дочь, нахмурилась