Московский вальс - Мария Метлицкая

до Братиславы не так уж сложно. И найти одиннадцатиклассницу по фамилии Елинекова… Я просто хотел сделать ей подарок на шестнадцатилетие. Подарок в виде поездки. Но как это сделать? А тут узнал, что собирают выпускников, ну и подсуетился, поучаствовал, сделал так, чтобы вы приехали. И у меня получилось. Что я сделал плохого, Алена?

– Царь! – прошептала Алена. – Не сейчас, умоляю! Ты сделал все хорошо, у тебя получилось. Но пожалуйста, не мучай меня, мне очень плохо!

Алена нажала отбой и отбросила телефон.

Сердце стучало в горле. Все правильно, с ним не может быть по-другому. Он всегда делал то, что хотел. И брал то, что хотел. Тогда! А что говорить про сейчас? Бежать, надо бежать. Срочно менять билеты и уезжать. Ночью, рано утром, и черт с этим Большим! Со всеми его благами и бонусами!

«Какая я дура, господи! Зачем мы приехали?»

– Что с тобой? – слышалось из телефона. – Чем ты больна? Сейчас будет врач, слышишь? И наплюй на страховку!

Не выключила.

Слабо нажала на кнопку. Она потянулась за телефоном, поднесла его к уху и тихо сказала:

– Не надо. Какой-то вирус или простуда… Все есть, муж был в аптеке. Да пью я, пью все, что надо! Все, Лева, все. Я очень устала. Матерь Божья! – заплакала она. – Зачем ты появился в моей жизни! Зачем ты опять появился?

– Я у твоей гостиницы, Аленький. Выйди, прошу тебя. Выйди на одну минуту. Я просто гляну на тебя, в последний раз, честное слово. Просто посмотрю. Я принимаю все твои условия. Не видеться с дочерью, никогда не объявляться, не пытаться найти с ней контакт, никогда не искать ее, если ты сама не решишь ей признаться. Я мог бы – и очень бы хотел – помогать ей. Как понимаешь, возможности у меня есть. Учеба в любой стране мира, квартира, машина, безлимитная кредитка. И взамен ничего, клянусь, ни-че-го! Я больше не побеспокою тебя, вас, и ничего не попрошу взамен. Я просто посмотрю на тебя и отдам подарок для дочки. Ну скажи, я имею право хотя бы на это? А ты решишь сама, когда ей отдать мой подарок, сама придумаешь, откуда он взялся. Мне не так важно, чтобы она знала, что он от меня. Мне хотелось бы, чтобы она это носила, чтобы он был у нее, ну как бы, прости за сентиментальность, частица меня. Это много? Это то, что невозможно выполнить? Поверь, я не многих людей просил об одолжении. По пальцам пересчитать. Но сейчас прошу, представь… – Он усмехнулся. – Представь, что я стою перед тобой на коленях!

Он хрипло рассмеялся.

– Что, сложно? Мне тоже… Я жду тебя, Аленький. Жду в машине внизу. Пять, ну десять минут, не больше. Все. Я жду.

Теперь она сильно нажала кнопку отбой и два раза проверила. Отключила.

Она бессильно откинулась на подушку и провалилась в темное забытье. Матерь Божья, как же ей плохо!

Потом встала. Держась за стены, дошла до ванной, умылась, кое-как причесалась и внимательно посмотрела на свое отражение. Ну и видок. В гроб краше кладут, как говорила Маринка. Запавшие глаза, бледность, отдающая в синеву. Синяки под глазами, Не синяки – чернота. Бледные сухие губы, торчащие скулы.

Алена взяла дочкин блеск для губ и провела кисточкой по губам. Облизнула их. Блеск был липкий, противный и сильно пах какой-то невыносимой карамелью. Гадость. Провела щеткой по сразу опавшим, поникшим и тусклым волосам.

– Ну что, стало лучше? – спросила она себя и грустно усмехнулась. Куда там…

На ней был домашний костюм – серый, с зеленым кантом, в самый раз, под «чудесный» цвет лица.

С трудом она влезла в кроссовки, но шнуровать не было сил. Задышала тяжело, хрипло, но поднялась. Еле влезла в рукава куртки и замерла перед зеркалом.

Куда, зачем? Он молчал столько лет! Знал и молчал. Молчал и тогда, когда ей было плохо. Очень тяжело и очень плохо. Потом этот цирк с этой поездкой! Ну надо же, какой креатив! «Иначе бы ты не приехала»! Заманил в ловушку, разыграл из себя брошенного и несчастного, ее отъезд расценил как предательство: вот вы какие, чужеземные бабы! Пока он, бедный, погибал, гнил в застенках. И она должна была гнить и погибать. Вместе с дочкой. А по-другому не любовь. Она просто расчетливая иностранная тварь – выскочила замуж, прикрыла стыд, всех обманула и слиняла, прикрываясь животом. И все у нее хорошо, никакого несчастья. Жизнь прожила как по писаному, он следил. Следил своим незримым оком, контролировал. Ее и, главным образом, дочь: все ли в порядке, сыта ли, одета? Хорошая ли у нее мать?

«Просто увидеть, в последний раз посмотреть»!

«Ты же видел меня, Царев. Ты наблюдал за нами, за моей семьей из своей секретной комнаты! А ты плохой сценарист, Лева. Плохой. Куда бы эффектнее было выйти там, на вечере, объявиться, показаться, представиться. А, ты не хотел влезать в мою жизнь бестактно и грубо, я поняла! Ты разыграл по-другому. Но что-то пошло не так, да? Вот чувствую, что не все у тебя получилось. Не так, как ты запланировал.

И дочку, ну надо же, тебе не представили, и ужин со старым другом не получился. И я, – ну какая же дура, еще и заболела! В общем, сорвалось. Сорвался красивый спектакль о благородном Робин Гуде, о графе Монте-Кристо, которого предала возлюбленная. Да все предали, о чем говорить».

Алена даже не поняла, в какой момент внутренний монолог перешел во внешний. Будто сменился кадр после жесткой монтажной склейки – бац! – и она говорит что-то в трубку. И долго еще непонятно, кому на самом деле: ему – или самой себе. Наверное, снова температура…

– А ты, бедный, любил меня всю жизнь, да, Лева? Любил и страдал. Только знаешь, я этого не чувствовала. Совсем не ощущала, понимаешь? А знаешь, что ощущала? Что я тебе нужна иногда, когда… Да нет, речь не о сексе, с этим у тебя проблем наверняка не было. А для чего я была тебе нужна, Лева? Просто знать, что тебя любят. Любят и ждут. Всегда, в любую минуту. И дурочка эта готова бежать за тобой, только свистни. Когда удобно тебе. Ты и свистел. А она и бежала, не задумываясь.

Да, снова температура, и все равно непонятно, почему она стоит у зеркала, опираясь на дверной косяк, и говорит, говорит… Все, что хотелось высказать все эти годы.

– И еще, полагаю, тебе было приятно, что твоя девушка иностранка. Вы,