Поезда туда не идут - Фёдор Ермолаевич Чирва

— Дождь должен быть, — показал на затянутое небо Кондрашов.

— Елес прет, как сумасшедший! Хотел искупаться — куда там!

— Пойдем на отвод, посмотрим.

— Если так будет давить, в бульдозере не усидишь весь день, — сказал Алимбаев. — Испечешься, как картошка в золе.

— До обеда поработаем, потом видно будет.

Шоферы заводили машины. Капитолина Михайловна что-то объясняла своим парням. Небо, казалось, опустилось еще ниже, нависло на столбы линии электропередачи. Оно уже не было серым, что-то зеленое со стороны запада и розовое с востока вливалось в него, мешалось, меняло цвет.

Елес шумел. Налетая на бетон блоков, вода крутилась в воронках, металась и многотонной мутной тяжестью падала в створ. Кондрашов взглянул на контрольную мерную рейку: Елес поднялся на метр семнадцать сантиметров выше проектных расчетов! В запасе оставалось восемьдесят сантиметров. Поднимется вода еще — пойдет через створ, через блок, ринется на дамбу.

Он торопливо перебежал по помосту на правый берег, потом дамбой и перешейком к вырытому вчера отводу. Неужели вода не промыла себе широкую дорогу, мало ее идет во вторую котловину? Как поздно он хватился рыть отвод. А в проекте совсем не планировалось спускать лишнюю воду, никто об этом не подумал, словно проектировщики заранее договорились с господом богом, подписали соглашение на энное количество воды и на том успокоились. На середине перешейка между котловинами, под ногами, в сухой траве, зачавкала вода. Кондрашов на миг приостановился и побежал дальше, рискуя быть отрезанным.

Вчерашний отвод за ночь превратился в широкую бурную реку. Вода размыла траншею, углубила, шла лавой, круто срываясь в котловину. Значит, все правильно, все верно, но откуда в Елесе столько воды?

Подбежал Алимбаев. Черный, потный, без рубашки. Грудная клетка двигалась у него как гуттаперчевая, то пряча, то выпячивая полукружья ребер. Рот был широко открыт:

— Небо-то какое!

Кондрашов взглянул вверх. Все небо было оранжевым, словно кругом — справа и слева, позади и впереди горело все — поля и леса, города и воздух, горела сама земля, и зарево от пожара заполнило всю высь. Никогда Кондрашов не видел такого неба. В нем было что-то грозное, непостижимо яркое, зловещее.

— Бежим назад! — крикнул он Алимбаеву.

Они успели добежать только до дамбы, как налетела огромной силы воздушная волна, дохнула жаром, пылью, остановила, заставила присесть, потом упасть на землю. Раздался гул, треск, вой, поднятая с дамбы пыль тучей понеслась над перешейком, закрыла и небо, и землю, и что было позади и впереди Кондрашова и Алимбаева. Они снова поднялись, схватились за руки и, нагибаясь, кое-как поднялись на дамбу, стали пробиваться сквозь ветер и пыль к створу.

Ураган налетел враз, бешено, неудержимо. Рывком сорвал и опрокинул две палатки, укатил в Елес несколько пустых бочек из-под горючего, разметал со стола посуду. В поднятой пыли ничего нельзя было разобрать в двух шагах, и машины, вышедшие за бетоном, остановились на дороге. Капитолину Михайловну и ее цветастых помощников ураган застал у вагончика. Они собирались идти к могильникам. Захлестнутые ветром, шумом и гулом стихии, с огромным трудом все четверо забрались в вагончик, закрыли наглухо дверь. Вагончик вздрагивал, скрипел, содрогался и, казалось, вот-вот должен был опрокинуться.

Исчезло все: оранжевое небо, дали степи, исчезла земля, тяжелый давящий сумрак навалился на Кондрашова и Алимбаева. Поднимаясь, падая, ползя на коленях, они все же добрались до створа, прижались к шершавому бетонному выступу правого блока. Сколько понадобилось сил, чтобы оказаться здесь, какую радость чувствовал каждый, припав к бетону: с той стороны Елеса свои, там будет легче!

И только теперь поняли, что попасть на ту сторону дело почти немыслимое. Через створ лежал помост из бревен — голый, продуваемый, без перил, без ничего, за что можно было бы держаться. А справа и слева — вода. Слева вздутый Елес, бешено падающий в створ, справа пропасть водопада. Не перейти, не перебраться! — билась мысль в голове Кондрашова. Как там машины, палатки, люди? Ему представилось, что Капитолина Михайловна лежит где-то у палаток или у вагончика без сознания, может быть, с пробитой головой, умирает, и никто не в силах ей помочь. Откуда прорвался этот дикий ветер?

— Ползком… Владимир Бор… — прокричал на ухо Алимбаев.

Кондрашов поднял голову и не узнал его. Серый, словно вылепленный из дорожной пыли, совсем не похожий на человека, быть может, поднятый бураном из старого могильника, Саке лежал плашмя, прижимаясь к земле. Что он сказал: ползком? Куда ползком? На голый бетон блока, потом по голым столбам помоста? Не удержаться! К тому же, ничего не видать, хуже, чем ночью.

— Ремень… — снова прокричал Алимбаев, — за руки…

Что-то рядом рухнуло, взлетели брызги, воду тяжестью бросило на дамбу, на Кондрашова. Неужели створ не выдержал? Или что еще?

— Ремень… держитесь…

— Сорвет нас! — прокричал в ответ Кондрашов, но голоса своего не расслышал. Его еще у губ подхватил ветер, отшвырнул, унес куда-то к броду. Опять на дамбу полетели брызги.

— Сапоги снять… упираться ногами, — кричал Алимбаев.

Как они не догадались пойти к курганам и там переждать бурю! Но теперь поздно возвращаться: до курганов почти полкилометра. И здесь оставаться нельзя. Если вода поднимется, она пойдет через дамбу, смоет обоих, унесет в серую пыльную пропасть.

Не вставая, Кондрашов стянул с себя рубашку, отбросил. Стал сбрасывать сапоги. Когда сбросил, обмотал конец ремня за руку, зажал в ладони. Оставаться нельзя, надо уходить… будь что будет…

Снова их обдало брызгами, как бы подталкивая к переходу через помост. Не сговариваясь, они поползли, придерживаясь выступа блока, навстречу свистящему ветру. В голове у Кондрашова шумело, в рот набилась пыль, глаза слезились. Через несколько метров Кондрашов стал подниматься на бетон блока. Забросил тело, потянул Алимбаева, стал отползать влево, к настилу. Пять метров показались слишком далекой дорогой, пока свободная рука ткнулась во что-то, почувствовала крайнее бревно помоста.

Хорошо, что ветер не менял направления, дул словно из огромной трубы. С бревна на бревно, поперек помоста, головами навстречу ветру, они медленно переползали смоляные столбы, местами продавленные машинами, с торчащей щепой. Щепа царапала, драла тело, впивалась в кожу занозами, руки от напряжения деревенели, ноги скользили по выступившей смоле столбов, но ни Кондрашов, ни Алимбаев этого не замечали. Главное было осилить помост, перебраться на ту сторону, удержаться, не сползти в бушующий Елес. И они ползли, припадая к бревнам, впиваясь в них ногтями, растворяясь на них и с ними в урагане.

Неожиданно, как-то враз, вдруг стало тише. Ветер не ослаб, но прекратился гул и вой его. Стало немного светлее, или показалось. Они уже