Поезда туда не идут - Фёдор Ермолаевич Чирва

Кто поставил вопрос о строительстве Елесского совхоза на бюро обкома: райком или трест? Если райком, то по данным Кондрашова. Если трест… если Пивоваров, то ради разгрома Кондрашова.

— Главная беда миновала, — проговорил Жандарбеков, — но паводок будет еще с неделю. Имейте в виду. Следите за водой.

Когда они вернулись, рабочие ставили палатки. Казалось, что люди пришли сюда впервые, только лишь располагаются, готовят жилье.

Пришла машина из райцентра. Толстая румяная женщина в белом халате стала подавать рабочим бачки, кастрюли. Ее называли тетей Пашей, видать, многие были знакомы с ней раньше.

Обедали шумно. После давно надоевших супов, которые по очереди варили сами, борщ со сметаной ели все. Никто не отказался и от жаркого. Тетю Пашу хвалили на все лады.

Вечером пошел дождь.

Крупные капли осторожно ударили по крыше вагончика. Кондрашов с обеда лежал, болела голова. Прислушался к стуку капель, повернулся на бок. Вспомнился выпускной вечер в институте: так же вот дождь, редкий-редкий, а они танцуют на улице. Потом вдруг хлынул ливень! Игорь Костомаров закричал: «Не уйдем, ребята!» И они танцевали. Промокли до нитки. Только Вовка Ильин, аккордеонист, остался сухим, над ним Инна Герасимова зонтик держала.

Давненько это было… Обещали переписываться, собираться на Новый год в институт. Кондрашов ни разу не ездил. Поехать бы в этом году: «Привет, ребята! Вольноопределяющийся Кондрашов приветствует вас!..»

— …будет работать бульдозер, — донесся голос Капитолины Михайловны. — Пораньше начнем. Бульдозерист прекрасный человек!

— Прямо с утра? — спросил второй голос.

— Конечно! Городище придется расчищать лопатами.

— Виктор пойдет с нами или кто?

— Хочешь, ты иди…

Еще какая-то фраза послышалась и расплылась. И в ответ, с крыльца вагончика:

— Все отработано! Спокойной ночи!..

Шаги в темноте коридора, свет фонарика:

— Владимир Борисович! Я принесла вам поесть.

Он притворился спящим: есть не хотелось, дотерпит до утра.

Несколько секунд стояла тишина, Капитолина Михайловна думала: будить или нет? Кажется, решила не будить — тихо отправилась в свою половину.

Значит, подумал Кондрашов, бульдозер идет с утра на раскопки могильников. А рабочие с лопатами — на раскопку городища. Здорово! Никто не спросил, никто не поставил в известность. Кондрашова словно нет, выехал, исчез, испарился! Участок без начальника! Встать и сказать Капитолине Михайловне, что он еще не сдал дела и отменяет работу по раскопкам. Да, отменяет! Это не входит в выполнение плана. Посмотреть, какое будет выражение ее лица.

— Владимир Борисович! — донесся ее голос.

Не дожидаясь ответа, вошла. Посветила под ноги, села на вторую полку. Погасила фонарик. Кашлянула.

— Вам надо выйти на воздух, — сказала, понимая, что он не спит. — Слышите?

— Да.

— Вставайте! На дворе так хорошо. Если бы еще прошел дождь!

Вставать ему не хотелось.

— Завтра начинаете раскопки?

— Послезавтра. Завтра у вас рабочий день. Вы встаете?

— Нет. Уже поздно, пора спать.

Конечно, она должна была выйти. Но не ушла. Горячо вдруг, участливо стала говорить о том, что больше всего мучило ее сейчас:

— Послушайте, Владимир Борисович! Вы отчаянно валяете дурака. Расклеились, даете над собою командовать. Извините, но я должна вам сказать. Я мало знаю о вас, но достаточно и того, что слышала. Почему вы уходите, бросаете участок, даете повод для разговоров, как неуживчивый, не умеющий работать человек, которому абсолютно все равно, что бы о нем ни говорили? Что вы думаете найти в другом месте? Вас угнетает прошлое, понимаю, так что же, руки на себя наложить?.. Глупость! В жизни бывает много хуже. Иногда приходится грызться за свою правоту зубами, если уверен в правоте. К великому сожалению, еще не перевелись у нас перестраховщики. Прикажете отступать перед ними? Нет уж, не выйдет, бить их надо, вытравлять, выжигать! А вы пасуете.

Сначала он не понял ее. Кто им командует? К чему она начала разговор? Откуда знает, что он исключен из партии, кто сказал ей? Он резко поднялся, опустил ноги с полки.

— Отчего же так, Владимир Борисович? Я сегодня поговорила с рабочими, они так хорошо о вас отзываются! Они хотели придти говорить с вами. Только один из всех рад вашему уходу, но одно дерево не лес, стоит ли принимать во внимание.

Вот как! — заинтересовался Кондрашов. — Только один рад. Кто же?

— Не уходите, Владимир Борисович! Вам нельзя уходить, бросать работу, этих людей, которые уже успели полюбить вас. Секретарь райкома сказал, что он не допустит вашего увольнения. Но все, в конечном счете, будет зависеть от того, как вы поведете себя. Вам надо доказать, что вы умеете работать, не боитесь сплетен. Боже мой, неужели вы этого не понимаете?

— Зачем вы мне все это говорите? — устало сказал Кондрашов.

— Чтобы вы не уходили! — призналась она.

— А если мне надоело здесь, надоело все и вся? — почти выкрикнул он. — Можете вы это понять?

— Только не лгите себе, ложь — последнее дело.

— Я никому не хочу лгать. Каждый решает за себя сам, как думает.

— Но вас-то вынуждают решать именно так, как вы не хотите! Когда человек уходит сам по себе, вокруг него не идет столько разговоров.

— Давайте об этом не будем говорить.

— Давайте не будем, — согласилась она. — Но вы должны выйти из этой конуры, подышать хотя бы полчаса. Обязательно.

— Пожалуйста, — ответил он без особого энтузиазма.

Они вышли из вагончика, сели на доски.

Над райцентром висела полная луна, а над участком небо было затянуто тучами. Тучи уходили за Елес, еще дальше, и в той стороне была полная темнота. Видно, шел проливной дождь.

— Знаете, — как только сели, заговорила Капитолина Михайловна, — я была еще только младшим научным сотрудником и второй в жизни раз после института ехала в экспедицию. И произошло неожиданное…

Она рассказала, как ей — именно ей! — довелось найти древний кувшин на месте, где, по данным археологии, исключалась возможность гончарного производства. На кувшине был знак, совершенно одинаковый со знаками более позднего времени. В целом простейший орнамент, но для археолога он говорил о давней племенной связи, о неизвестных науке данных проживания на этой территории родственных групп. Если бы этот сосуд нашел Владимир Иванович Мелентьев, он оповестил бы весь мир о своей находке. Но молодому сотруднику Мелентьев отказал в славе. Заявил, что сосуд либо завезен из другого места, либо является подделкой более позднего времени. Как ни странно, кое-кто стал поддакивать Мелентьеву, дабы сохранить с ним добрые отношения. Сосуд было приказано выбросить на свалку.

— Но он действительно был древний, этот кувшин? — спросил Кондрашов.

— Я в этом не