Поезда туда не идут - Фёдор Ермолаевич Чирва

— Надо было доказать!

Это оказалось не простым делом. Получив отпуск, Капитолина Михайловна снова поехала на место раскопок. Благо, недалеко было село, ей удалось уговорить председателя колхоза, найти добровольцев, работали они с рассвета дотемна и добыли еще два сосуда, в одном из которых на дне оказался слой высохшего молока. Вместе с сосудами она привезла кости, предметы домашней утвари. Находки оказались великолепными. Но если раньше Мелентьев только смеялся над упорством младшего научного сотрудника, то теперь начал открытую войну. Он осуждал Капитолину Михайловну на каждом собрании, за глаза называл выскочкой, честолюбцем, сделал так, что на следующее лето она не попала в экспедицию, просидела в лаборатории за описями чужих работ. Не принятые в музей археологии — даже на склад музея — свои древние сокровища она хранила под кроватью в общежитии. Заново перечитала многое об этом крае, написала письма известным ученым.

И счастье улыбнулось. После исследований в лаборатории было установлено, что сосуды относятся ко второму веку. Профессор Синельников прислал Капитолине Михайловне копию редкой рукописи персидского путешественника, в которой упоминалось о племени ремесленников, живущих как раз вблизи нынешних раскопок.

Она провела еще одно лето в степи, самое счастливое, нашла остатки гончарных кругов и примитивные инструменты труда. Ее диссертация об открытой этнической группе далеких предков имела большой успех. Капитолина Михайловна стала кандидатом наук.

— Значит, надо бороться, не думать об отступлении, — говорила она. — Отступить — самое легкое дело. Бороться куда труднее.

— Что же этот Мелентьев, — спросил Кондрашов, — как он вел себя, когда вас признала наука?

— Мелентьев? — переспросила она. — Он стал моим мужем.

— Мужем? — чего угодно, но этого Кондрашов не ожидал услышать.

— Да, так получилось. Он публично извинился, заявил, что был не прав, а теперь понял, что я действительно исследователь, способный обогатить науку своим трудом. И так далее. Есть большие умельцы выходить из воды сухими. Родных у меня нет, погибли в войну, — говорила она. — Жила в общежитии института. Знаете, — добавила тихо, — у меня было всего два платья. А жить хотелось лучше, хотелось иметь семью, детей. Вот он и уговорил меня. Он был старше, имел квартиру, обстановку. Зашла я к нему однажды и… он весь вечер говорил, как ему плохо одному, как он мечтает о детях. Будто бы потому не женат, что невеста изменила ему, вышла за другого, и он ищет друга жизни уже много лет. Я развесила уши, а через неделю зарегистрировалась с ним, стала его, как говорят, законной супругой. Потом узнала, что он уже трижды, а может, и больше, так вот врал женщинам. Со мною регистрировался с первой. Надо бы, дуре, расспросить о нем у наших институтских, да поздно хватилась.

— И долго жили?

— Три года. Собственно, с полгода, как живут добрые люди. А остальное время лучше не вспоминать. В одной квартире, но всяк по себе. Говорил, что ошибся во мне, что я не такая, какой представлял, будто он меня по каталогу выписал, как тульскую гармошку. И я ушла. Дали квартиру, и ушла. Вместе со мною ушла и его мать, она и помогла мне вырастить дочь. Ни за что не хочет возвращаться к сыну.

С тех пор я каждого мужчину называю Владимиром Ивановичем, когда сержусь. И вас так в первые дни. Не путала, не беспокойтесь, у меня на имена хорошая память… Какая странная сегодня ночь!

Пока они сидели, тучи расползлись, передвинулись к райцентру, закрыли луну. Стало совсем темно.

Неслышно бродил в темноте заблудившийся в степи ветерок.

Снова упало несколько дождевых капель. Капитолина Михайловна подняла голову, посмотрела вверх. В темноте ее лицо казалось совсем молодым, словно все, что только что рассказывала, было придумано ею или услышано где-то, но не самой пережито. Иначе жизнь оставила бы следы, не дала бы сохраниться молодости.

— Вам нельзя уходить, Владимир Борисович, — снова сказала она. — Вы сильнее меня, вам легче осилить любую беду. И вообще нельзя раскисать. Голова болит?

— Немного, — он уже не сердился на нее, слушал спокойно.

— Надо бы еще разок промыть рану.

— Засохнет, — проговорил он.

Дождь пошел сразу как из сита, прохладный. Пришлось убегать под крышу вагончика. Она поставила в коридоре у самого входа пустой ящик, села. Пригласила:

— Поместимся вдвоем, как думаете?

Кондрашов перешагнул через ящик, тоже сел. Коридор был слишком узок, к тому же часть места занимала внутрь открывающаяся дверь, и сидеть пришлось близко, прижавшись друг к другу.

— Иногда я думаю, — сказала она, — откуда у человека столько силы? Не физической, а внутренней, духовной. Сколько в жизни бывает забот, неприятностей, неудач в чем-то, иногда бед, которые, думаешь, и не переживешь. Но проходит время, и, что еще год, два назад казалось безвыходным, безысходным, уже меркнет, теряет остроту. Многое никогда не забывается, до самой смерти, словно клеймом остается на сердце. Но многое и проходит.

— Так устроен человек, — не зная, что сказать, вставил Кондрашов.

— Прекрасно устроен! — ответила она. — Посмотрите, какой дождь.

Дождь расходился. Было совсем темно: ни туч, ни степи, ни души вокруг, даже земля перед вагончиком словно опустилась вниз — только дождь. Капли падали, бились о крышу, плюхались где-то за ступеньками. Мелкие брызги попадали на руки, на лицо, и было хорошо дышать пьянящей прохладой, слушать, как идет дождь.

Он достал папиросу, размял, прикурил. В свете спички увидел ее голые ноги, вытянутые к порогу коридора, лоснящиеся от дождевых брызг, словно она только что бродила по росе.

— Снимите повязку, — протянула руку.

Он хотел остановить Капитолину Михайловну, но неожиданно прикоснулся к ее теплой упругой руке. Кондрашов резко отшатнулся.

— Что? — почти шепотом спросила она.

— Да… палец ожег папиросой, — соврал он.

— Я не о том: кажется, кто-то выглянул из-за угла вагончика!

— Не заметил.

— Мне это показалось, определенно.

В тишине одиноко хлюпала вода и стучали капли по железу крыши.

Какое-то беспокойство нашло на Кондрашова. Не оттого, что болела рассеченная на лбу кожа, и не оттого, что кто-то в самом деле мог подглядывать за ним, или за Капитолиной Михайловной, или за обоими вместе. Со степи шла прохлада, а ему было жарко — от ее руки, от ее голоса, оттого, что они сидели рядом, очень близко, касаясь друг друга. И одни. Он не помнил, когда бы ему приходилось сидеть вот так рядом с женщиной — не с женой, конечно, — с другой, зная, что они одни, зная, что у нее нет мужа, а он давно не был дома, тоже жил на положении одиночки. Сидеть, чувствуя что-то недоговоренное. Почему-то казалось, что он не может встать и уйти. Он был не мальчик