Поезда туда не идут - Фёдор Ермолаевич Чирва

построил городище, когда оно построено? Сто, двести лет назад или тысячу, две тысячи — науке не известно. Я очень рада, что городище довольно хорошо сохранилось, что курганы, судя по внешнему виду, не разграблены. Раскопки принесут нам много интересного, откроют что-то такое, о чем мы сейчас и не подозреваем. Мы с вами будем первыми свидетелями, первыми очевидцами тайны прошлых веков.

И, прислушиваясь к собственному голосу, неотрывно наблюдая, как будут приняты ее слова, сказала главное:

— Но мне с помощниками не раскопать ни одного могильника. А Владимир Иванович даже на день не хочет дать бульдозер и двух рабочих. Дело это, товарищи, государственное…

— А мы в нерабочее время! — вскочил Алимбаев. — В два счета, а? Как, ребята? Поможем?

— Раскопать? — переспросил кто-то. — Хоть сейчас!

— Только покажите, где да как, а работы там…

— Товарищи! — растроганно остановила она. — Спасибо вам большое, конечно! Только наши средства на раскопки очень невелики. Мы не можем платить столько, как платит Владимир Иванович. Я хочу, чтобы сразу договориться…

Она искоса взглянула на Кондрашова, мол, как, теперь вы станете упираться, если люди сами хотят помочь в раскопках?

Ей не дали договорить по поводу оплаты. Еремин перебил:

— Чего там оплата, мы не крохоборы.

— Никакой оплаты, из интереса хочется покопать!

— Давайте я завтра пару бугров… сразу! — выкрикнул Алимбаев.

— Обрадовался, что тебе бульдозер Еремин вытащил?

— Он сам завелся, мой бульдозер, Еремин только подергал малость.

Капитолина Михайловна ликовала. Ее цветастые помощники смотрели на рабочих как на спасителей: им, этим парням, пришлось бы набивать мозоли лопатами, не подвали такое счастье.

Слишком жарким был день, ночь не скоро загасила зной. Духота стояла вязкая, глухая, воздух словно обмяк, лип к телу, застревал в гортани, в легких.

В вагончике все дышало жаром. Кондрашов вытащил плащ, матрац и подушку, расстелил около вагончика: пусть ползают змеи, пауки, холера с ними, не умирать же на полке от духоты! Завтра опять работать, надо хоть немного отдохнуть.

Работать завтра? — словно кто-то спросил его. — Завтра ехать в трест. Завтра твое, Кондрашов, это пустота, которую неизвестно чем будешь заполнять. Сказал, в трест работать не пойдешь, лучше пусть увольняют. Сам подашь заявление. Что же, подавай! Никого ты своим заявлением не удивишь.

Подошла Капитолина Михайловна:

— Вы на меня не сердитесь, Владимир Иванович?

— За что? — не понял Кондрашов.

— Я не смогла уговорить вас помочь открыть могильники, зато уговорила рабочих. Видели, как они загорелись желанием?

— Вон вы о чем! Что же мне сердиться?.. И, знаете, я никогда не был Ивановичем, всегда был Борисович. Вы все время путаете.

— Это не имеет значения, — сказала она. — Будете спать на воздухе?

— Там можно сдохнуть сегодня, в этом инкубаторе.

— Я с удовольствием составлю вам компанию, не возражаете?

Вынесла постель, расстелила. Опять пошла в вагончик, вернулась, стала укладываться. Сказала:

— Хорошо, хоть комаров нет, Владимир Иванович.

— Если не хотите называть меня Борисовичем, то величайте Петровичем или… Максимовичем, что ли. Хоть как, не обижусь.

— Владимиром Ивановичем звали моего мужа, — сказала она.

Значит, у нее нет мужа, подумал он. И звали мужа Владимиром Ивановичем.

— И что же произошло?

— С кем?

— С вашим мужем?

— А-а-а! Почему был и не стало его? Ушел! — сказала слишком просто, как о чем-то не велико существенном. — Нашел девицу и смылся.

— Он молодой?

— Пятьдесят семь лет сейчас. А ей, новой жене, двадцать два.

— Что же он будет с ней делать? — вырвалось у Кондрашова.

— Я бы тоже хотела знать, — ответила она.

Тишина была одуряющая, под стать духоте. Словно кто-то накрыл степь большим колпаком, через который не проходили ни воздух, ни звуки, лишь слабо просвечивали звезды, почему-то сегодня более тусклые и дальние, чем всегда.

— Я много ездила, — заговорила Капитолина Михайловна, — а он всегда жил дома. Знаете, мне постоянно везло, я находила такие интересные захоронения, за которыми многие мои коллеги охотятся всю жизнь. Однажды в предгорьях Тянь-Шаня мы наткнулись на скелет акулы. Настоящей акулы, не улыбайтесь! Существует гипотеза о соединении Тихого океана с морем или океаном, некогда омывавшим хребет Тянь-Шаня, возможно, миллионов двадцать лет назад или того больше. То, что мы сейчас с вами отдыхаем на бывшем морском дне, в этом наука уже убеждена. Доказательств масса: ракушки, кости рыб, наличие в почве большого количества ила.

Это был ее конек — археология. Не спрашивая Кондрашова, интересна ли ему тема, не устал ли он, она говорила и говорила, все оживляясь, возбуждаясь, словно споря с кем-то, доказывая, убеждая. Вероятно, в короткие зимние месяцы, живя дома, она говорила с мужем только об археологии, о раскопках, о черепах древних людей, о копьях и монетах.

Говорила интересное. Словно из открытого сундука, доставала из памяти даты, цифры, названия, фамилии археологов — всемирно известных и которых он слышал впервые.

Она любила свое дело. Может, потому легче перенесла уход мужа. Были ли у них дети?

— Я утомила вас, — наконец она вспомнила о нем.

— Нет. Хотя я и здорово сегодня устал, — признался он.

— Вы тоже из категории людей, от которых уходят жены, — сказала она. — Рабочие говорят, что вы за все лето только дважды были дома.

Он ничего не ответил. Все любят внимание равно, и женщины и мужчины. Может быть, мужчины даже больше. Не трескотню жены ежеминутную, что тоже иногда женщины пытаются выдать за внимание, а руку друга, плечо друга, как говорят солдаты. Всегда вместе, во всем — в радости и в горе.

— Завтра я уезжаю, — не собираясь, сказал Кондрашов.

— С отчетом?

— Нет, совсем. Увольняюсь.

— Вы с ума сошли! — она хотела увидеть, шутит он или говорит правду, но не разобрала. — Вас изгоняют с участка или сами надумали?

— Сам ухожу, — ответил он. И добавил: — Пока не изгнали. — Ему понравилось это слово «изгоняют». Оно как-то отчетливее определяет увольнение, чем другие слова: уволили, выгнали, рассчитали.

— Перестаньте говорить глупости, — похоже сердясь, проговорила она. — Просто вам надоело, и вы бежите. Так надо и говорить, если вы действительно увольняетесь.

Ночь взбесилась, решила совсем растопить воздух, превратить в пар. В дремоте Кондрашову казалось, что кто-то наваливает на него одно за другим теплые одеяла, давит ими, душит, не дает вздохнуть полной грудью. Он пытался сбросить эти одеяла, но не мог.

Утро не развеяло духоту. Облака затянули небо, спрятали солнце, накрыли степь серым пологом. Рабочие не выспались, ходили словно с похмелья.

Кондрашов проснулся с головной болью. Выпил кружку вчерашнего чаю, есть не хотелось, не мог.

Подошел Алимбаев:

— Буря будет, — сказал, показывая на степь.

Кондрашов увидел смерч. Тонкий столб смерча гнулся, вихрился, подхватывая с земли пыль, сухую