Поезда туда не идут - Фёдор Ермолаевич Чирва

Задыхаясь, Кондрашов пробежал через помост, по дамбе и перешейку. Увидел бульдозер Алимбаева. Вода скрывала его почти по гусеницы. Саке сидел в кабине. Как же он поставил вчера машину так низко, ведь выше совсем сухо! Не хватало еще утопить бульдозер!

Саттар стал на гусеницу, спрыгнул в воду, вышел к Кондрашову. Проговорил извиняясь:

— Не заводится.

— Угораздило тебя!.. Разматывай трос, будем вытаскивать.

Громыхая, подошел второй бульдозер. Саке полез в воду, зацепил трос за крюк. Забрался в кабину. Дернулся второй бульдозер, взвыл мотор, но сдвинуть машину не смог. Еще раз попробовали, тоже безуспешно. Грунт размяк, гусеницы затянуло глиной.

— Скрепера еще подогнать, — посоветовал кто-то. — Скрепера на резине, бесполезно!

— Гусеницы не тянут, а ты…

— Топить Саттара, что ли?

— Сам утопнет, без нашей помощи!..

А вода прибывала. За полчаса, пока люди толпились у бульдозера, вода полностью закрыла гусеницы Саттаровой машины. Размокая, напитываясь водой, глина под гусеницами раскисала, и бульдозер плотнее садился на грунт. Трактор бы на подмогу, но трактора не было.

Пришлось на время оставить машину в воде. Второй бульдозер стал прорывать выемку для отвода паводка. Подошли скреперы. Солнце уже поднялось, стало жарко, душно, жесткая земля скрипела, крошилась под ножами машин, блестела позади стеклистым срезом.

Прозевали время для выемки! Вода уже захлестывалась в кабину Саттарова бульдозера.

Летние паводки степных рек иногда более страшны, чем весенние. Снег начинает таять сразу на больших площадях гор, ручьи устремляются в долины бурно, и никакая сила не способна укротить их бег. Часто, не вмещаясь в русло, вода выходит из берегов, находит новый путь, размывает грунт и мчится там, где ее никто не ожидал.

Кондрашов увидел Папина. Крикнул, чтобы звал шоферов и бетонщиков: пусть берут лопаты, надо рыть отвод чем угодно. Сбросил рубашку, взял у Алимбаева лопату, отмерил предохранительную бровку между водою и выемкой, начал долбить сухую землю. Видел, как один за другим рядом вставали люди, слышал гул моторов, стук и скрежет лопат, но лиц разобрать не мог — все тонуло в поднятой пыли, пыль закрывала солнце, выемку слева и воду справа.

Кто-то рядом прокричал:

— Саке утонул!

Кондрашов бросился к воде. Увидел мокрого Еремина, Алимбаева, парня из бетонщиков. Не успел спросить, что случилось, как Еремин сам сказал, сердито, в то же время сдерживая усмешку:

— Забыл, дура, пиджак в кабине!

— Права же там, в пиджаке! — оправдывался Алимбаев.

— Новых, что ли, не дали бы?

— Ходи за ними, доказывай в автоинспекции.

— Утоп бы, дура, тогда и прав не надо. Вишь, как вода прет.

Мокрый по пояс, Еремин отер с лица пот:

— Может, самосвалы подогнать?

— Не надо, берите лопаты! — ответил Кондрашов.

Вода прибывала. Но и выемка глубже уходила в землю. Скоро на глаз стало видно, что через полчаса можно раскопать бровку, пустить воду. Мелковато, но остальное она сделает сама: размоет грунт, углубит, расширит русло. Сейчас вода сильнее любой техники.

Кондрашов снова стал копать. С удивлением увидел рядом Капитолину Михайловну. Скорее узнал ее по широкополой шляпе. За нею дружно долбили землю ее цветастые парни. Широкая совковая лопата вывертывалась из рук археолога, скользила по комьям земли. Кондрашов взял у нее лопату, подал свою:

— Зря вы… сами управимся…

— Стойте! — вдруг крикнула она. Наклонилась, стала разгребать землю. Резко поднялась: — Здесь нельзя пускать воду, слышите?

— Что там? — спросил Алимбаев.

— Смотрите, след древнего жилища!

— Перестаньте, пожалуйста! — крикнул Кондрашов.

— Вы не имеете права!.. Остановите людей! Уводите воду куда угодно, слышите? Товарищи! Слушайте, товарищи!

Кондрашов схватил ее за руку:

— Перестаньте или… уходите отсюда!

— Ах, вот как! — лицо ее передернулось, и по щекам потекли слезы. Они текли, промывая на пыльном лице Капитолины Михайловны мутные бороздки. Губы поджались, словно у ребенка.

Увидев слезы, Кондрашов растерялся:

— Черт знает что!

— Вот именно, — шмыгая, подтвердила она. — Может, здесь… памятник культуры! Это бесчеловечно из-за какой-то воды разрушать…

В шуме моторов, в стуке лопат, в пыли и шуме мало кто слышал этот разговор, видел Кондрашова и Капитолину Михайловну.

— Посмотрите хоть, — умоляя, сказала она. — Вот, видите?

Кондрашов ничего не разобрал. Взглянул на нее смущенно.

— Эх вы! — с болью проговорила она, повернулась и ушла. Глухо стукнула о землю брошенная ею лопата.

— Может, правда тут что-то… — сказал Еремин.

— Копайте! — крикнул Кондрашов.

Нашли время заниматься памятниками культуры! А если вода створ разрушит, пустит на ветер всю работу? Будь готовы аварийные сбросы, можно было бы не отводить воду, пусть бушует, несется в Сыр-Дарью. Но в сбросах еще не снята опалубка, не заделаны швы, к чему рисковать! Вполне может быть, что тут тоже какое-то захоронение или…

— Довольно, пожалуй! — это прокричал бетонщик Власов. От загара самый черный на участке. Только сейчас был он седым, серым от пыли. — Взгляните, Владимир Борисович!

За Власовым Кондрашов пошел в пыль выемки. Прошел до конца, увидел пологий спуск во впадину. Вернулся, велел всем рабочим и машинам быстро перебираться на перешеек, чтобы не оставаться на той стороне. Позвал человек пять разрывать заградительную бровку. Первый ударил поданным ломом, отколол кусок земли.

— Там кто-то приехал! — крикнули за спиной.

— Подождет! — не оборачиваясь, ответил Кондрашов.

Кусок за куском, лопата за лопатой, — бровка становилась уже и уже. Вот Папин вогнал лопату в отсыревшую землю со стороны воды. Уронил ком. Струя стала шире. Еще ком, и еще. Вода уже метровым потоком пошла в выемку. Минут через пять все было окончено. Поток сам теперь трудился там, где только что бились люди: вода вихрилась, оседала, шла во всю ширь.

Глядя на поток, Кондрашов расхохотался: осилили! Взглянул на Папина, на Власова, на других, расхохотался еще больше: не люди, а мумии, обвалянные в пыли! Как это говорила Капитолина Михайловна: жители второго века до нашей эры. Только зубы блестят да зрачки — вези и сдавай в любой музей!

Не зная, отчего смеется начальник участка, расхохотались и остальные. Это была отдушина, разрядка усталости, пережитого.

— Ждет там… — подошел парень из цветастых, — из области.

Кого еще принесло? — подумал Кондрашов.

Пошел к перешейку, тяжело переставляя ноги. Вспомнил о бульдозере Алимбаева, повернул к реке. Несмотря на отводную траншею, вода не спадала. Но и не поднималась больше. Как захлестнулась в кабину машины, так и держалась там, закрытая дверками.

Во рту было сухо и горько, на зубах хрустел песок. Кондрашов присел, зачерпнул ладонью воду, пополоскал во рту. Снял кепку, стал мыть лицо, руки, грудь. Потом сбросил сапоги, опустил ноги в воду. Совсем забыл, что кто-то