Поезда туда не идут - Фёдор Ермолаевич Чирва

Когда обмеры закончили и план вчерне оказался готов, усталая, села на землю. Сбросила туфли, сунула бумаги в сумку.

— Завтра, Владимир Иванович, дайте мне, пожалуйста, два бульдозера и четырех рабочих. Приступим к раскопкам.

Он не поправил ее: не Иванович, а Борисович. Ответил, что выполнить ее просьбу не может. Машины на завершении северной части дамбы, срывать нельзя. Рабочих он сам с удовольствием нанял бы сейчас еще человек двадцать. Она же видит, сколько у него дел.

Капитолина Михайловна не думала уступать. Согласилась на бульдозер и двух рабочих. Коротко прочла мораль: археология — дело государственной важности, живая история родины. На всех раскопках, которые ей приходилось вести, всегда помогали строители.

Он не мог дать ей даже один бульдозер. Пусть обратится в райком или в райисполком, в колхоз или в область — куда угодно, но на участок не рассчитывает. Узнает Пивоваров, что Кондрашов занялся раскопками, совсем со свету сживет. И так уже отчитал за курганы.

— Нет, вы не понимаете важности работ нашей экспедиции! — упрямо сказала она. — Есть постановление Совета Министров о помощи в поисковых работах археологов. Есть много других указаний.

— Все я отлично понимаю, — доказывал Кондрашов. — Через полмесяца, возможно, я смогу дать бульдозер. И то твердо не обещаю. У меня дамба, масса дел! План, за который я головой отвечаю.

— Через полмесяца! — воскликнула она. — А что мы будем делать эти полмесяца?

Этого он не знал.

— Прикажете отдыхать, набираться сил! — наступала она. — Не слишком привлекательное место для отдыха. Нам надо работать!

— Я этого не знаю, — сердясь, отмахнулся Кондрашов. Она уже кипела, как вулкан, готовый начать извергаться.

Ей казалось, что если проявить слабость и сегодня не уговорить начальника участка, то завтра будет поздно, он ни за что не согласится помочь. А без помощи строителей ей тут делать нечего: земля что камень, спрессована веками, руками ее не возьмешь! Этот старик из областного краеведческого музея так расхваливал начальника участка и рабочих! — будто они сами напрашивались к нему в помощники. Сдерживая себя, она проговорила:

— Я прошу вас, Владимир Иванович! Поймите мое положение…

Опять: Иванович!

— Нет, — твердо сказал он, надеясь покончить с этим разговором. — Через две недели…

— Вы ужасно тяжелый человек! Не понимать…

— Как вам угодно, — ответил он. — Извините, мне некогда.

Он повернулся и пошел на дамбу. Она еще что-то говорила ему вслед, говорила громко, ее определенно слышали цветастые парни.

У створа бетонщики озабоченно глядели на воду. Кондрашов остановился. Елес совсем помутнел, стал сизо-рыжим от размытой по дороге глины. Плыли корни жантака, подмытые, сорванные где-то у берега, плыли мутные пузыри от обвалов земли. Вода уже не текла через бетонное ложе створа, а рвалась через него, билась о выступы блоков.

Споря с Капитолиной Михайловной, Кондрашов забыл распорядиться рыть траншею от Елеса ко второй впадине, чтобы при подъеме спустить часть воды в будущее водохранилище, уберечь створ. А через час будет темно, сегодня уже не успеть.

Помахал Алимбаеву, позвал его. Когда тот подошел, велел гнать бульдозер по перешейку к броду, чтобы с утра рыть отвод.

Ужинали молча, стесненно: за столом сидела женщина! Мокрые руки липли к столу, говорить что попало не решались: не просто женщина, кандидат наук!

Зато Капитолина Михайловна чувствовала себя более чем непринужденно. Села рядом с Кондрашовым, попросила открыть банку сгущенного молока. Потом насильно положила в его кружку несколько ложек. Предложила печенье. Видя, что на нее и на Кондрашова рабочие смотрят с улыбками, сказала, что ночами она плохо спит и сосед по ее алма-атинской квартире, некий Александр Николаевич, часто коротал с нею время бессонницы. Кто-то фыркнул, не сдержал смеха.

Перед сном Кондрашов постоянно курил на крыльце вагончика. Смотрел на звезды, слушал тишину ночи. Это стало за многие дни в Елесе правилом, необходимостью. Сегодня он изменил правилу, сразу после ужина лег на полку, притворился спящим. Конечно, из-за своей соседки. Опять заведет разговор о раскопках, о бульдозере, стоит только присесть на минутку, дать возможность поймать себя.

Слышал, как стайкой провожали ее до вагончика цветастые парни.

— Спокойной ночи, Капитолина Михайловна.

— Завтра возьмемся…

— Спокойной ночи…

Слышал, как вошла она, нарочито громко стуча подошвами башмаков. Зацепила пустое ведро у двери, уронила, учинив отчаянный грохот. Потом ходила в темноте по своей половине, чиркала спичками, — дверь Кондрашова была открыта. Что-то запела вполголоса, щелкнула замками чемодана. И направилась к Кондрашову, словно он с нетерпением ждал ее. Подошла к двери, постучала в стенку:

— Владимир Иванович!

Он промолчал.

— Откройте мне, пожалуйста, лекарства.

Он поднялся, сел на полке, делая вид, что она разбудила его, перебила первый сон. Взял флакон с таблетками, легко отвернул пробку: повод, голубушка, сама могла бы открыть!

— Спасибо, — сказала она.

— Пожалуйста, — буркнул он, ложась.

— Вы не могли бы повесить гамак, такая духотища!

— Темно сейчас, — ответил Кондрашов. — Завтра.

— Да, я не подумала раньше. А гамак у вас есть?

— Нет.

— Спокойной ночи, Владимир Иванович!

— Да, доброй ночи.

Слава богу, пошла. Остановилась? Да. Сейчас попросит снять крышу с вагончика, чтобы проветрить помещение!

— Скажите, телеграммы надо давать из района или можно отсюда?

— Только из района.

— Как это плохо!

Но ни слова о раскопках! — завидная выдержка.

Она заставит его дать бульдозер! И рабочих. Заставит Кондрашова самого копать могильники. Надо поехать в район, попросить Жандарбекова или Есенгалиева помочь ей, иначе ему придется сбежать из вагончика.

Он долго не мог уснуть, ворочался, стирал пот с лица, с груди и рук. А когда пришел сон, видел, как вместе с Капитолиной Михайловной и цветастыми парнями раскапывает огромный курган. Все глубже и глубже входят лопаты в грунт, растет гора земли, а конца не видно. Пот течет по лицу, по спине, ноги и руки деревенеют от усталости. Но бросить работу нельзя — рядом стоит Пивоваров. Наконец лопаты стучат о что-то твердое. Парни бешено разгребают землю руками и вытаскивают саркофаг.

Разбудил его крик Еремина:

— Елес поднялся, Владимир Борисович! Бульдозер тонет!..

Кондрашов не сразу сообразил, какой бульдозер и почему тонет. Когда вскочил, догадался: вчера Саке отогнал машину рыть отвод!

Еще только светало, а на берегу стояли почти все рабочие. За ночь Елес вздулся, поднялся метра на полтора. Вода неслась, кипела, клокотала, тащила траву, щепки. Кондрашов побежал было к броду, да вспомнил, что теперь не перебраться на правый берег, вернулся назад.

— Где Алимбаев?

— Там, у машины, — ответил кто-то.

— Давайте туда еще один бульдозер с дамбы!

В створе вода билась как бешеная. Опасности не было,