Поезда туда не идут - Фёдор Ермолаевич Чирва

Она помолчала. Спросила:

— Сам ты как?

— Да мне не хочется. Не канцелярист я.

Она спять помолчала. Сказала, что ей трудно советовать, устроит ли его новое место, тем более — в аппарате, он же привык строить, быть с народом.

Но в самом деле боялась, что он может вернуться, жить дома, быть рядом каждый день. Отвыкла? Немного да. Но и не в том дело. Ей сейчас хотелось побыть одной, с дочерью. Как-то собрать себя, привести в норму, что ли. Это лето у нее оказалось сумасшедшим, оно нанесло, накружило столь много разного, что Саше надо было одуматься, рассмотреть все не спеша, осторожно.

Ее тянуло и тянуло к Макарьеву. Тот вечер, когда он пригласил ее домой, когда она сидела у него и слышала слова женщины — такие ужасные слова! — потом убегала, горя от стыда, задыхаясь от боли, — вечер тот многое перевернул, открыл, заставил посмотреть на жизнь и на себя как-то отчетливее, трезвее. Дня три она не находила себе места и решила больше никогда не встречаться с Макарьевым. Но случилось так, что встреча произошла. Слава искал этой встречи, караулил Сашу, извинился за тот вечер, просил прощения, просил не думать о нем плохо. Он выглядел таким расстроенным случившимся, что Саша простила его, но сказала, что больше им встречаться не надо.

Макарьев стал звонить домой. Она терпеливо выслушивала его, отвечая лишь «да» и «нет», чтобы Майя ничего не поняла из разговора. И снова думала о нем. Конечно, было бы хорошо, если б Владимир пошел в трест, был бы дома, но только не сейчас.

Пельмени получились на славу.

— Если бы к ним еще несколько бутылок пива, — смеялся Кондрашов, — мы бы гульнули с тобой во всю!

— Когда ты едешь?

— Вот-вот должна подойти машина.

— Я думала, — сказала Саша, — ты побудешь дома хоть дня два. Неужели нельзя отпроситься? Или отвык от нас?

— Все не удается. Собираюсь, собираюсь, да только на день и выскочишь. Но вот подгоню немного работу и приеду.

Ужинали молча, прислушиваясь, поглядывая на окно: нет ли машины.

После ужина Саша уложила Майю спать. Та сопротивлялась:

— Я тоже хочу проводить папу!

Кондрашов с женой ушел в кухню: одна дочь скорее заснет. Сидели, говорили. Но какой разговор, если каждую секунду может подойти машина.

— Ты приляг, — сказала Саша, — может, хоть подремлешь. Тебе всю ночь ехать.

Он согласился. Когда вошел в комнату, Майя радостно крикнула:

— А я еще не сплю!

— Плохо, — подошел, укрыл простыней.

— А ты в какую сторону поедешь, в правую или в левую?

— В левую. Спи, одиннадцатый час.

— Я подожду, когда ты поедешь.

— Это еще не скоро, спи.

Он подошел к столу, взял лист бумаги. Красным карандашей крупно написал, обвел извилистой рамкой:

«Объявление. Пропал сон. Ушел из дому в 9 часов вечера, не известно куда. Нашедшего просим сообщить по телефону 45-97, Майе Кондрашовой».

Приколол лист бумаги над кроватью. Прочел вслух. Поцеловал дочь, спять накрыл ее простыней.

Разделся, погасил свет. Придет машина — пусть ждет до утра: хоть еще ночь побыть дома!

24

Столбы линии электропередачи видны были издалека. Словно надоело им лежать, поднялись и отправились в дорогу: ровно, четко, по-армейски.

Как-то и участок преобразился, вырос, что ли, шире ли стал. Палатки не выглядели прибитыми к земле, вагончик сверкал на солнце стеклами окон. Степь не наступала со всех сторон, а тянулась к участку, к людям, к жилому месту.

Менее двух суток проездил Кондрашов, а новостей набралось много. Вчера на участке был секретарь обкома партии, вместе с секретарем райкома. Ходили, глядели. Провожатым случайно оказался Алимбаев. Как-то он подвернулся под руку начальству, его и попросили показать участок. Водил, показывал, хвалил Кондрашова: дело при нем двинулось, заработки поднялись. И вообще начальник культурный, вежливый. Пожаловался Саке, по простоте душевной, что ни кино не бывает, ни другого чего. Сами себе все варят. Папирос надо — в район приходится. А Пивоваров приехал, быком прошел, ни с кем словом не перебросился, и домой. Бьешься тут, потеешь, а какое внимание?

Кто был из секретарей обкома — фамилии Алимбаев не знал.

Мухортов обрадовал: крючья и изоляторы будут днями. Сам договорился с Сельэлектро. Придется поехать в город, выписать и оплатить счет. Жаль, провода нет, а то бы линия выскочила как из ружья.

Бетонщик Власов добыл в районе у друга бредень, вчера рыбачили: за каких-то двадцать минут килограммов шесть рыбы взяли — судак, сом, жерех. Уха была — закачаешься. Теперь частенько можно разнообразить меню, рыбка хороша!

В обед Кондрашов зашел в вагончик. Следом услышал шаги, увидел Еремина.

— На минутку я, — заметно стесняясь, сказал Еремин.

— Заходи, что у тебя?

— Мы тут… мне это ребята препоручили, мол… Вот, Владимир Борисович, — протянул что-то, завернутое в газету. — Жизнь, как говорится, движется…

— Что это? — Кондрашов взял пакет, стал разворачивать. Там лежали деньги. — Савелий Иванович! — окликнул уже выходящего Еремина. — Откуда ты взял? А ну иди сюда, иди, иди, рассказывай!

Еремин приостановился в двери:

— Так собрали же, не от себя я, Владимир Борисович.

Выяснилось, деньги рабочих. Сложились по двадцать рублей с человека. Заработки хорошие, как-то надо отблагодарить начальника участка! Вот и послали Еремина.

— Нет, не возьму я, Савелий Иванович!

— Семья же у вас, — пытался уговорить Еремин. — В трест ездите, тоже расходы! У начальства расходы больше…

— У меня зарплата не меньше вашей, семье хватает. А в тресте — там расходов нет! Возьми и раздай, кто давал. Ты меня обижаешь, Савелий Иванович. Никогда не думал, что ты…

— Так я же не от себя!

— Бери. Вот так. И никогда больше…

— Не думайте, Владимир Борисович, что подвох какой. Все честно. Что я ребятам скажу? У меня, к примеру, больше двухсот рублей вытянуло.

Кондрашов видел, что о подвохе и речи быть не может, просто решили собрать и дать, стремясь обрести или сохранить добрые отношения.

— Может, на пропой пустим? — почти умоляюще посмотрел Еремин. — Погуляем… все работа да работа.

— Нет, Савелий Иванович, никакого пропоя! Этот раз за пиво мне так всыпали, надолго запомню.

— Сами-то не пьют, что ль, кто всыпал?

— Пьют, наверно, да здесь стройка, не положено.

Он с трудом выпроводил Еремина, пытавшегося еще раз отдать деньги. Условились, что тот раздаст их рабочим, а о случае этом оба они должны забыть.

Вечером шоферы мыли машины, меняли масло, заправляли баки бензином. После нескольких дней на установке столбов к бетонным работам готовились, как к бою, к наступлению. Что бы ни делалось, но дамба оставалась