Поезда туда не идут - Фёдор Ермолаевич Чирва

время, партизанить никому не позволено. Мы боремся за досрочное выполнение планов. Но как? — Остановился, закинул руки за спину. — В пределах имеющейся силы, материалов, транспорта, оборудования. Вам известно, товарищ Кондрашов, что такое план по труду? — и сам ответил: — Известно, конечно. И фонды заработной платы. На первый квартал столько-то, на второй столько-то, на год столько-то. Получай, расходуй, но не думай, что у государства бездонный карман, можно брать, сколько тебе захочется! К чему я веду? Вы были распорядителем кредитов, знаете порядок. Можно набрать рабочих в два, три, в пять раз больше штата, нагнать техники, запастись материалами и любой годовой план дать за полгода. На отдельных, особо важных стройках такие методы практикуются и оправдывают себя. Но что будет, если все возводимые в стране объекты станут сооружаться подобным способом? На такой штурм не хватит ни людей, ни техники, ни материалов! Государство твердо знает, сколько в году будет заготовлено лесу, выплавлено стали, добыто угля, сделано машин, сколько в стране рабочих, сколько инженеров и техников, способных руководить работами. Наконец, каков государственный доход, общий бюджет. И планирует, исходя из этого.

Подошел к столу, опустился в кресло, в котором во время совещания сидел главный бухгалтер.

— Я доволен, что вы поднажали и отлично справились с планом. Еще месяца два, два с половиной, и годовой план по Елесу будет выполнен. Хотя для этого тресту понадобится перегнать средства третьего квартала на второй, а четвертого — в третий квартал. И тогда все, точка, до будущей весны!

Кондрашов слушал.

— Вам это понятно?

— Да, — ответил Кондрашов.

— С какой же целью вы ведете разговор о работе в зимних условиях?

— Считаю, что зимой многое можно сделать в счет будущего года. План будущего года слишком напряженный.

— А деньги? Где их взять?

— Могут оказаться неосвоенными на других участках.

— Только лишь. Просить пересмотра или изменения капиталовложений в середине года дело бессмысленное. Думаю, вы понимаете это.

— Да, сложно, — согласился Кондрашов.

— Так почему же, — громко вдруг, сердито сказал Пивоваров, — вы настроили райком партии, чтобы он добивался продолжения работ зимой? Почему вы повели разговор, что проект сделан недоброкачественно, надо его изменить? Вы понимаете, что значит вносить изменения в проект, когда работы уже начаты, ведутся, когда вся техническая сторона дела рассмотрена соответствующими организациями, утверждена? Пересмотром проекта стройка будет затянута еще на год, если не больше. И разве нет у вас непосредственного руководства, с которым в первую очередь следовало бы согласовать любой вопрос? Я не понимаю вашего поведения, товарищ Кондрашов.

— Я думаю об участке, — нерешительно проговорил Кондрашов. — О его будущем. Елесский совхоз…

— А мы, значит, не думаем о вашем участке, нам наплевать на Елес, так? — не сдержался Пивоваров.

— Я не говорю этого.

— Вы делаете это! И делаете далеко не умно. Это авантюризм, желание нажить моральный капитал в районном комитете партии. Не выйдет!

Кондрашова взорвало: раз разговор зашел, надо выкладывать все начистоту. Второй раз такого разговора не будет: или смириться, признать себя виновным, или ссориться, до конца, даже если придется и уйти из Елеса.

— Неужели вы не понимаете, — перебил он Пивоварова, — что в следующем году участок окажется самым отстающим, если сейчас, сегодня не думать о его будущем? На следующий год намечено все: поселок, дамба, ЛЭП, дорога. Понадобится в десять раз больше рабочих, в десять раз больше техники. А сейчас мы бесцельно упустим время, которое никогда уже не удастся наверстать.

— Почему ты думаешь, — вмешался Ильяс, — что мы не знаем об этом?

— Я не вижу, чтобы это интересовало трест!

— Но мы же с тобой говорили!

— И что из разговоров? Время-то идет!

— Мы не можем вести работы в счет будущего года, понимаешь? Нет у нас таких возможностей! Я говорил тебе прошлый раз, говорил при поступлении на работу, повторяю сейчас. Трест не резиновый, чтобы…

— Лично мне это менее всего нужно, — проговорил Кондрашов. — Мне доверен участок, государственный объект, я отвечаю за него как инженер и… — он чуть было не сказал: и как коммунист. Вовремя поправился, — я не имею права закрывать глаза, когда вижу, что что-то делается не так. Этому меня учили всю жизнь. А если бы я не выполнял плана? Сегодня бы меня избили не меньше, чем Тулебаева. А я не хочу быть битым, тем более не-за свою вину!

Пивоваров встал, посмотрел под ноги:

— Ладно…

— Мы, может, пойдем ко мне? — спросил Ильяс.

— Идите, — кивнул Пивоваров.

Ильяс поднялся. Встал и Кондрашов, пошел за ним.

В кабинете Ильяс прикрыл окно, словно собираясь говорить что-то важное и опасался, что его могут подслушать. В самом деле ему хотелось сказать одно: ну и дурак же ты, Владимир! К чему затеял канитель, ломишься в открытую дверь? Все ясно, все всем известно, нечего изображать Колумба.

Сказал другое:

— На днях я приеду к тебе.

— Снимать с работы? — устало спросил Кондрашов. Хотелось встать, уйти. Так ли будет стоять дамба, как она уже рассчитана, встанет ли вдоль или поперек водохранилища — в конце концов, не в том дело. Как руководитель треста, Пивоваров, конечно, прав: переделывать что-то в процессе начатой работы штука паршивая. А будь Кондрашов на его месте, тоже бы сопротивлялся? Тем более что и на остальных трех участках дела далеко не блестящие, а тут Елес ерепенится. Нет, не сопротивлялся бы. Наоборот, поблагодарил бы за совет, за партийный подход к делу. Потому как коммунист Пивоваров не прав.

— Так что ты насчет перехода в трест? — неожиданно спросил Ильяс.

— В трест? — не понял Кондрашов, занятый думами. — Зачем?

— Работать!

— Да, Ильяс перед совещанием говорил?

— Нет, — ответил Кондрашов.

— Ты сегодня едешь на участок?

— Да.

— Что же, бывай, — подал руку, совсем неожиданно закончив разговор, чем несколько и удивил и озадачил Кондрашова. — Подъеду скоро, жди.

Во дворе треста Кондрашов разыскал шофера. Тот возился с машиной: потек радиатор. К вечеру шофер пообещал запаять и подъехать.

Дома встретила дочь: ради приезда отца мать разрешила ей не ходить в детсад. Саши не было, и Майя стала показывать качели, подвешенные за сучья яблонь. Пожаловалась, что качаться мама до осени запретила: деревья вздрагивают и яблоки падают. Вон их сколько!.. Потом пошли к водяной мельнице. На небольшом арыке, между двух кучек утрамбованной земли, на ручку от детской лопатки были прибиты фанерные пластинки и «мельница» работала. Ее смастерил для Майи соседский мальчик. Потом смотрели огород в углу двора: маленький лоскуток земли, вскопанный Сашей. У Майи здесь была своя грядка: три помидорных куста и пять луковиц.

— Нравится? — то и дело спрашивала дочь.

— Нравится, и очень, — отвечал отец.