Путешествие в Тибет. Жизнь, нравы, обычаи - Сарат Чандра Дас

В течение XIX столетия тибетцы следовали во всем китайской политике замкнутости не из боязни потери самостоятельности, но потому, что они незадолго перед этим были покорены и вполне подчинились китайскому влиянию. Такой образ действий тибетцев усердно поощрял бывший министр Сиккима Дэвань-Наичжял, который был изгнан из этой страны за его поступок с доктором Хукером и Кэмпбеллом[419] и затем получил от великого ламы пост пограничного чиновника для наблюдения за «агрессивными» действиями индийского правительства. Попытки Хукера, Эдгара и, наконец, сэра Ричарда Тэмпля проникнуть на территорию Тибета он изображал как попытки захватов со стороны индийского правительства, которое, по его словам, усиленно готовилось ко вторжению в Тибет и лишь благодаря его дипломатическому такту и ловкости, а также деятельному содействию цзонпоней Кхамба и Пхари должно было отказаться от своих планов. Один раз он даже прямо указал лхасским чиновникам, как на доказательство своей непоколебимой верности великому ламе, на то обстоятельство, что он отказался от пенсии в 50 рупий, предложенной ему индийским правительством за доставление сведений о положении дел в Тибете! Но впоследствии этот чиновник вместе со своим помощником, цзонпонем Кхамба, впал в немилость у великого ламы и равным образом утратил всякое влияние и в Ташилхуньпо.

Лама, дающий предсказание

Замкнутость тибетского правительства нужно приписать главным образом враждебности и постоянным интригам пограничных чиновников против британского правительства.

Следующей причиной этой замкнутости является боязнь проникновения оспы и других опасных болезней в Тибет, где неизвестны правильные способы лечения оспы, вследствие чего она уносит здесь большое число жертв. Смерть от оспы считается самою ужасною, так как тибетцы убеждены, что жертвы оспы попадают прямо в ад. Не последнюю роль играет также опасение уничтожения буддизма иностранцами, каковое чувство преобладает главным образом в умах духовенства, являющегося господствующим классом населения.

Кроме подозрительности к иностранцам, есть еще другая важная причина замкнутости Тибета – это коммерческие интересы Китая. Пекин находится на расстоянии 8 или 10 месяцев пути, а Силлин (Синин) – на расстоянии 4 месяцев пути от Лхасы, что не мешает тибетцам вести с этими, а равно и со многими другими известными городами Китая оживленную торговлю чаем, шелком, деревянными изделиями и другими предметами. Лхасское правительство ежегодно посылает по два каравана и более в торговые центры, находящиеся на границах с Китаем для закупки товаров для правительства. Эти караваны сопровождаются отрядами в 500 солдат каждый, что является далеко не излишнею предосторожностью, так как нередки случаи нападения на торговые караваны конных разбойничьих шаек в 200–300 человек. С проведением Дарджилингской железной дороги Калькутта, где в настоящее время можно приобретать за недорогую цену большинство китайских товаров, которые ценятся тибетцами, окажется в 3 неделях пути от Лхасы. Тибетцы вполне понимают эту выгоду, и каждый тибетец, который когда-либо посетил Дарджилинг, высказывает глубокую благодарность английскому правительству за проведение дороги на перевал Чжалеп-ла. Китайское же правительство естественно боится, что с открытием свободного сообщения между Тибетом и Индией Китай понесет большой ущерб в своих коммерческих интересах.

Глава VIII

Возвращение в Ташилхуньпо и посещение Учжень-чжяцо боньбоского монастыря Ричжял-шэньдар

Утром 13 июня, когда еще звенели колокола Чжо-кхана и звучали большие трубы Таньчже-лина, призывая монахов к утреннему богослужению, я бросил с крыши нашего дома последний взгляд на красные стены Поталы и ее позолоченные шпицы и отправился в Ташилхуньпо. Недалеко от своей бывшей квартиры я заметил нескольких женщин, черпавших кожаными ведрами воду из колодца. Вода в Лхасе превосходная, причем ее очень много, и находится она неглубоко под землею; так, глубина большинства колодцев не превышает 4 футов. Последнее обстоятельство послужило основанием для мнения, что под городом находится подземное озеро.

Подъехав к подножию холма Чагпори, на вершине которого находится академия тибетских врачей, я слез с лошади и поднялся на холм, так как обещал посетить одного старого доктора, амчи Ривола, страдавшего катарактой. На дороге меня встретил один из учеников доктора и поднес мне шарф. Меня ввели в красивую комнату, где было несколько изящно отделанных столов, на одном из которых стояла чашка, наполненная чаем нежного розового цвета, отличавшимся очень приятным ароматом[420]. Потолок был обшит шелком; на стенах, затянутых материей, были развешаны картины с изображением бога медицины и его помощников.

Вскоре явился и сам амчи Ривола; это был человек крепкого телосложения, с повелительным взглядом. Он состоял начальником та-цана Вайдурья в академии Чагпори и придворным врачом регента. Он выразил свое удовольствие по поводу моего посещения и сказал, что он слышал обо мне очень много хорошего от Лхачам Пхала и что он был бы весьма рад, если бы я отложил свою поездку в Шигацэ и попробовал вылечить его от болезни; по его мнению, его болезнь можно излечить посредством операции, но в Тибете нет врача, способного сделать такую операцию.

Я был крайне огорчен тем, что был лишен возможности помочь доктору, и сказал, что я охотно продлил бы свое пребывание в Лхасе, если бы в моем распоряжении были нужные средства для его лечения, но так как у меня таковых не имеется, то мне приходится проститься. С этими словами я поднялся со своего места и после обычных прощальных приветствий отправился в путь[421].

Дальше мы ехали по той же дороге, по которой мы прибыли в Лхасу, и первую ночь провели в Нэтане. 15-го числа мы достигли Палти-цзона, а 18-го числа в 10 часов вечера приехали в Донцэ, где остановились в доме Падора.

На следующий день рано утром я отправился в монастырь и тотчас же был введен в апартаменты министра, которого я нашел всего покрытого оспою; он едва мог говорить. У сына Лхачам также была оспа, но он уже поправлялся.

Когда министр заснул, я пошел в комнату Тун-чэня. Тун-чэнь спросил меня, не встретил ли я по дороге Пхурчуна, так как последний отправился в Лхасу всего лишь неделю тому назад, взяв с собою письма, адресованные мне, и охотничье ружье. Что касается Учжень-чжяцо, то он уже возвратился из Лачаня с моим багажом и теперь ожидал меня в деревне Чжяцо-шар, вблизи Шигацэ. Я пробыл в Донцэ до 3 июля и затем, в сопровождении Пхурчуна и Падора, отправился в Чжяцо-шар, куда мы прибыли на следующий день; здесь Учжень, к величайшему моему удовольствию, вручил мне целую кипу писем из Индии.

Учжень сказал мне, что после возвращения с Лачаньской заставы он все время усердно занимался собиранием растений. В то же время он тщательно вел дневник, из которого я почерпнул следующие небезынтересные подробности.

Однажды вечером к