Письма до полуночи - Максим Константинович Сонин

палочки, и я понадеялась, что мне не придется, пугая официанток, выходить на улицу, чтобы позвонить маме. Прямо передо мной вдруг возникла Шляпница с большим стаканом в руке. Она поставила его в центре стола и выжидающе на меня посмотрела.

– Можно мне еще пять минут? – попросила я.

Шляпница вздохнула и ушла.

Я быстро просмотрела меню и в конце концов решила попытать счастья. Когда официантка вернулась (ровно через пять минут, судя по моему телефону), я мило улыбнулась и попросила:

– Можно бургер и «Кровавую Мэри»?

Официантка оценивающе на меня посмотрела и, видимо, что-то разглядела под моей косметикой. Вместо противного «Паспорт?» она сказала:

– Конечно, – и удалилась.

День начал налаживаться. Я так и не покурила и вот теперь доказала свою взрослость тем, что разжалобила официантку на коктейль. Понимая, что просто успешно маскирую собственное расстройство при помощи мелких побед, я потянулась к школьному рюкзаку, который в первый момент бросила на полу.

Когда официантка принесла мне тарелку с бургером и красный бокал, я уже довольно глубоко погрузилась в чтение «Преступления и наказания», которое на самом деле полагалось прочитать еще месяц назад.

Но он не мог выразить ни словами, ни восклицаниями своего волнения. Чувство бесконечного отвращения, начинавшее давить и мутить его сердце еще в то время, как он только шел к старухе, достигло теперь такого размера и так ярко выяснилось, что он не знал, куда деться от тоски своей.

Прочитала я и поняла, что Достоевского придется отложить на будущее. Сейчас я была не в состоянии это воспринимать. На время еды я открыла в телефоне Ютуб и включила подборку смешных роликов с покинувшего наш бренный мир вайна. Пять-шесть секунд – это идеальный отрезок времени для того, чтобы задуматься о только что увиденном.

Закончив с бургером, я взяла бокал с «Кровавой Мэри» и медленно, с удовольствием потянула через трубочку красную жижу. Вскоре коктейль кончился, и я не решилась заказать еще один, опасаясь, что официантка может переменить свое приятное обхождение. Я и так собиралась пробыть в кафе до восьми тридцати, а это означало, что ей придется терпеть меня еще несколько часов.

Я надела наушники и, включив плей-лист Земфиры, открыла в телефоне «Письма до полуночи». Нужно было отвлечься от жизни.

Я слушаю Земфиру, когда нужно отключить мозг, а все остальные методы уже исчерпаны. Это связано с тем, что ее творчество занимает в моей жизни странное место. Когда я была маленькая, мама часто ставила в машине кассету «Прости меня, моя любовь», и я засыпала под «Хочешь» и «Сигареты». С тех пор эти песни всегда навевают на меня не особенно приятную дремоту, которая, тем не менее, отлично расслабляет внимание и облегчает мое сознание. Это отличные песни – поэтому в те мгновения, когда я как бы выныриваю из медитации и слышу слова, мне не хочется вырвать наушники из ушей и выбросить их к чертовой матери. Земфира – это очень хорошая спутница жизни: с ней всегда есть чем себя занять.

Я читала очень быстро, надеясь таким образом создать еще один слой защиты от размышлений. Шляпница пару раз подходила к моему столику, но в конце концов, видимо, решила меня не беспокоить, и последние два часа своего добровольного изгнания я провела глубоко в книге.

После того как девочка Сара узнала, что дом, в котором прошло ее детство, сгорел, она решила научиться писать письма. Мама прочитала Саре стихотворение, в котором рассказывалось о том, как написать хорошее письмо. Каждый день перед сном Сара стала писать себе письма на утро, чтобы никогда ничего не забывать и всегда знать перед сном, что случится завтра. Ей казалось, что случиться может только то, что написано на бумаге.

Я читала эту довольно странную и очень детскую книгу и чувствовала, что в голове медленно, но верно пробуждаются воспоминания. Они были совсем отрывочными, и вряд ли я смогла бы к ним прикоснуться, если бы не чувствовала, что схожу с ума. В моем нынешнем состоянии я не сомневалась в собственных чувствах. Я не думала о своих воспоминаниях как о подделках, основанных на фотографиях и маминых рассказах, просто потому, что у меня не хватало на это ума. Все, что я вспоминала, сразу становилось явью.

Вот папа склоняется над моей кроватью и целует меня в лоб. Это был вечер, когда он пришел домой обритый наголо, и мы долго смеялись, наблюдая за тем, как смешно падал солнечный зайчик ему на затылок. Я помнила только картинки – бесчувственные, немые, пахнущие только серостью прошлого.

«Таника», – зазвучало в голове странное слово. Кажется, так меня называл папа. Я вспомнила, что собиралась позвонить маме, но совершенно о ней забыла. Теперь мне было о чем ее спросить.

– Алло? – Мама подняла трубку после первого гудка, слышно ее было не очень хорошо, но терпимо.

– Привет, мама, – сказала я.

– Все в порядке, Таня? – спросила мама.

– Да, – сказала я. – Прости, я в подвале, поэтому может быть плохо слышно.

– В каком подвале? – спросила мама.

– Тут кафе в подвале, – сказала я. – У меня к тебе есть вопрос.

– Что такое? – спросила мама. – Что случилось?

– Мне кажется или папа в детстве называл меня «Таника»? – спросила я.

Мама чуть помолчала.

– Правда, – сказала она наконец. – Когда ты родилась, ему хотелось, чтобы тебя назвали Вероникой, но в конце концов мы назвали тебя Таней, в честь моей мамы. Он иногда называл тебя Таникой – просто склеивал два имени. А почему ты вдруг спрашиваешь?

– Ты никогда меня так не называла, – сказала я.

– Нет, – сказала мама, – потому что это было его специальное имя.

– Почему ты мне об этом не рассказывала? – спросила я.

– Наверное, – мама еще помолчала, – потому, что боялась, что ты этого не помнишь и будешь расстраиваться.

– Я помню, – сказала я. – Я только что вспомнила.

– Я очень рада, – сказала мама. – Я тебе этого не показывала, но на той фотографии у нас на полке, на которой я держу тебя на руках, сзади написано: «Елена, Кирилл и Таника, 2002». Я об этом совсем забыла.

– Точно! – сказала я, вспомнив, что давно хотела спросить про фотографии. – Можно еще один вопрос?

– Давай, – сказала мама.

– У вас в походном альбоме есть много фотографий с каким-то парнем, таким бородатым, – сказала я. – Кто это? Я никогда его не видела.

– Знаешь, Таня, – сказала мама, – когда-нибудь я тебе про это расскажу, но не сейчас.

– Хорошо, – сказала я. – Прости.

Что-то в мамином голосе заставило меня проглотить дальнейшие расспросы.

– Я очень рада, что ты вспомнила