Хранительница ароматов - Эрика Бауэрмайстер

Фишер отложил гамбургер, нарочито облизал жир, который просочился между указательным и большим пальцами правой руки.

— Я живу в Десолейтс, — сказал он. Его голос звучал как вызов.

— Десолейтс? — удивленно переспросила Виктория.

— Так люди называют это место. Это лодки прямо за чертой города.

— Ты имеешь в виду, где живут бездомные? — Виктория отложила вилку. — Ты водил туда Эммелайн?

— Они такие же люди, — ответил Фишер.

— Живущие в месте, которое им не принадлежит, — заметила Виктория.

На каждый градус, который набирали его интонации, температура интонаций Виктории падала сразу на два.

— Покинутое людьми, достаточно богатыми, чтобы бросить лодку, — парировал Фишер. — Но вы правы, здесь трудно позволить себе аренду, когда ты обслуживаешь других. — Он перевел взгляд на официанта, который пытался обойти Викторию, чтобы снова наполнить ее бокал вином.

— Мне отлично известно, что значит обслуживать других! — Виктория подняла бокал с вином в сторону официанта. — Моя мать работала продавщицей в универмаге.

— Похвальное занятие, — сказал Фишер.

— Не совсем, — Виктория сверлила его взглядом. — Я точно знаю, что нужно, чтобы добиться успеха, Фишер, — сказала она. — Всего, что у меня есть, я добилась сама. Возможно, вам тоже стоит попробовать?

Много лет назад в школе наш учитель истории рассказывал нам о рыцарях, бросающих друг другу перчатки. Я думала тогда, что это перчатки как перчатки — мягкие. Но на самом деле они были из металла. Тяжелые, как слова.

Фишер порывисто встал, его стул заскрежетал по бетонному полу. Подскочил официант. Он крутился поблизости, вероятно, прислушивался.

— Все в порядке? — спросил он Фишера. — Принести вам что-нибудь, сэр? Коробку? — уточнил он, указав на еду.

Фишер выпрямился и повернулся к Виктории.

— Конечно, — усмехнулся он. — Я знаю кое-кого, кто оценит объедки.

Официант забрал тарелку.

— Увидимся позже. — Фишер наклонился ко мне и поцеловал на глазах у всех, а затем последовал за официантом в сторону кухни.

А я просто сидела, прикованная к стулу взглядами окружающих.

Когда официант вернулся, Виктория сделала движение, и тот без лишних вопросов принес мне вина. Я проглотила его залпом, будто матрос, и почувствовала, как оно ударило мне в голову. Виктория молча наблюдала за происходящим.

— Зачем ты это сделала? — спросила я через некоторое время. И она знала, что я не имела в виду вино. Виктория вытерла уголок рта салфеткой.

— На самом деле ты не узнаешь аромат, пока не доберешься до базовых нот. И вот что я тебе скажу: мне много раз в жизни бросали вызов, но я никогда не сдавала позиций. Твой возлюбленный, по-видимому, этого не понимает?

— Он не такой, как тебе показалось! — заверила я, понимая, что моя мать, так хорошо разбирающаяся в своих клиентах, ошибалась на его счет. Его поцелуй был обещанием, а не вызовом. Он ушел, чтобы сдержать свой уговор со мной — не драться.

— Уверена? — спросила Виктория. — Кажется, ты говорила, что приехала в город, чтобы найти его. Ты здесь уже сколько, почти восемь месяцев? Почему это случилось только сейчас?

Хотелось защитить Фишера, рассказать ей, как ему было тяжело, но это дало бы ей понять, что он потерпел неудачу. И я молчала, пытаясь сообразить, что весь этот вечер означал для меня.

— Мужчины всегда предают, Эммелайн, — сказала Виктория, качая головой.

— Не все одинаковы.

— Думаешь? Мой опыт подсказывает обратное. — Она отодвинула свою тарелку в сторону. Официант тут же убрал ее.

— А как же мой отец? — спросила я, подавшись вперед. — Ты говорила, вы любили друг друга.

— Именно так. И посмотри, что это мне дало. Когда дела пошли плохо, он сбежал и оставил меня разгребать проблемы. Мужчины — эгоисты. Хотят они этого или нет, это так.

Я попыталась сопоставить сказанное с тем, что помнила о своем отце. Надо признаться, в чем-то Виктория была права. Он бросил и меня, еще до того, как утонул, — растворился в ароматических листочках, которые, судя по всему, любил больше всего на свете. Он так много врал! О моем имени. О дне моего рождения. Он отнял у меня все шансы на нормальную жизнь, воспитал меня так, как ему было удобно.

Но внезапно мне вспомнилось, как в первый день весны он шел к хижине, ведя на поводке Клео — друга, о котором я мечтала. Хотя сама я была его единственным другом на острове.

«Он был хорошим человеком, Эммелайн, — сказал мне Рене. — Не позволяй никому убеждать тебя в обратном».

Голос матери в моей голове перебивал голос Рене: «Он сбежал и оставил меня разгребать проблемы».

«А ведь она снова даже не упоминает обо мне!» — эта мысль уколола очень резко и больно. Я вновь оказалась лишь сноской, пролистанной в истории ее переосмысления.

Я встала.

— Куда ты идешь? — глухо спросила Виктория.

У меня перед глазами уже стояли белый кабинет, полный запаха петрикора, и фигура, окруженная бутылочками.

— Мне нужно кое-кого найти, — ответила я. В дверях оглянулась и увидела, как Виктория невозмутимо ест салат, словно глаз вокруг вообще не существует.

История

Пока мы сидели в ресторане, мир окутало густым туманом. Линии зданий утратили четкость, тротуары стали темными и блестящими. Влага добралась до моего лица, а затем и до кудрей, но я проигнорировала холод и отправилась в путь. Мне нужны были ответы.

Интуиция подсказывала, что Рене все еще может быть в своем кабинете. Его помятая одежда и груда старых кофейных чашек на рабочем столе наводили на мысль о бессонных ночах, проведенных за ним. Казалось, он предпочитает жить среди запахов, нежели среди людей. Толкнув дверь, поняла, что права. Рене поднял глаза; он казался смущенным, потому что не сразу смог вынырнуть в реальный мир из мира эфемерного. Комната была наполнена ароматом горячего шоколада — не водянистого, растворимого, как в школьной столовой, а настоящего, как у Колетт — шоколадная стружка, растопленная в парном молоке. Я безуспешно пошарила взглядом по комнате в поисках горячей плиты и кастрюльки. Везде были только маленькие стеклянные бутылочки, таившие в себе неповторимые ароматы.

Рене насмешливо наклонил голову, разглядывая мокрый беспорядок в моих волосах. Потом, спохватившись, протянул мне коричневое хлопчатобумажное полотенце. Оно было жестким и почти не помогло, но я все равно благодарно улыбнулась.

Пока я возилась с полотенцем, руки Рене продолжали сновать среди флаконов с духами, тасуя их, будто шахматные фигуры. Интересно, что они ему говорят? Я отдала бы все только затем, чтобы иметь возможность услышать их истории.

Закончив с полотенцем и отложив его, наконец попросила:

— Расскажите о моих родителях.