Хранительница ароматов - Эрика Бауэрмайстер

Рене огляделся по сторонам, словно пытался найти правильные слова для ответа.

— Знаешь, — сказал он через паузу, — думаю, что одна из самых удивительных вещей в духах — это то, как они меняются, соприкоснувшись с химией кожи разных людей. Для меня ароматы — глаголы, а не существительные. Мой опыт показывает, что правда во многом такая же.

— Мне нужно знать, — упрямо повторила я.

Он кивнул, взял один из флаконов и заглянул в него.

— Мы встретились с твоим отцом, когда он только окончил университет. — Рене говорил так, словно обращался к запаху внутри бутылочки. — Он был ученым; казалось, ему проще общаться с ароматами, нежели с людьми. А духи, я думаю, вообще нравились ему больше всего. Мы хорошо ладили.

Его улыбка была обращена в прошлое, но я понимала, что он чувствует.

— Твоя мать работала в той же компании, — продолжал он, переводя взгляд на меня. — В ее обязанности входило делать ароматизаторы для белья и туалетного мыла. По-моему, пустая трата ее таланта. Виктория хотела попробовать что-то новое, проявить себя, и я рассказал ей о запахе, который Джон только что обнаружил во время одного из своих путешествий. Я представил их друг другу, но сватовством не занимался. Они не были очевидным сочетанием.

Я согласно кивнула.

— Но мне все же следовало это заметить, — печально добавил он. — Мне кажется, я и не встречал больше двоих людей с таким беспокойным умом или таким сильным страхом быть покинутым. Они составляли мощную, хотя и неустойчивую комбинацию. Они любили друг друга так сильно, как только были способны.

— А «Найтингейл»?

— Идея твоей матери. Она загорелась «Полароидом», все спрашивала, почему мы не можем сделать то же самое с запахами — захватить и воссоздать их в аппарате. Такой вызов идеально подходил Джону, простой и сложный одновременно. Он работал над проектом годами и, наверное, мог бы играть с ним вечно.

Я вспомнила, как отец сидел за столом в нашей хижине, разбирая машину из ночи в ночь. И проглотила слова, прежде чем они слетели с моих губ.

Да, он мог.

— Но видишь ли, — сказал Рене, — в том-то и заключается разница между твоими родителями. Помню, как Джон предупреждал Викторию, что полароидные фотографии поначалу достаточно быстро выцветали. Его беспокоило повторение того же с запахами. Он хотел еще кое-что проверить, но она не могла ждать. Виктория регулярно делала намеки в нужные уши, и вскоре к ней присоединились инвесторы. Когда Джон узнал об этом, он был опустошен. Как будто она продала его вместо аппарата.

Перед глазами встало лицо отца, когда он узнал, что я нарушила свое обещание и отправилась в лагуну. Его доверие разбилось вдребезги. Во второй раз, поняла я теперь. Сначала его жена, потом дочь.

Рене продолжил рассказ:

— Джон угрожал сообщить инвесторам, что машина еще недостаточно протестирована, но Виктория уговорила его, сказав, что это погубит их обоих. Поэтому он взял один из опытных образцов и ушел, заявив, что собирается провести свои собственные испытания и как можно дальше от нее. Ценой его молчания было название аппарата — «Найтингейл».

Ну конечно, сказка о сломанной механической птичке. Он знал, подумала я. И если Рене был прав, то все эти статьи о моем отце, даже история, которую рассказала мне сама Виктория, были ложью. Не его эго погубило их. Эго моей матери.

— А как насчет меня? — спросила я.

Рене покачал головой.

— Виктория узнала, что беременна, когда Джон уехал, но никто не знал, где он. В конце концов я разыскал его на Шри-Ланке, и он вернулся прямо перед твоим рождением. Она практически не позволила ему увидеть тебя. Она заявила, что ты принадлежишь только ей.

Тогда почему она не продолжала искать меня?

Я была так погружена в свои мысли, что почти не расслышала его следующих слов, которые не заставили себя ждать.

— Когда я в первый раз увидел, как он тебя обнимает, я сразу понял, — сказал Рене. — Ты была его недостающей нотой.

— Что?

— Ты была тем, что сделало его целым. Это сделала не Виктория, а ты.

Горькие слова Виктории прозвучали в голове: «Мужчины всегда будут предавать тебя». То, что увидел Рене, не ускользнуло и от нее, и появился страх потери. Я знала, на что это похоже. И все же никогда не смогла бы поступить с Фишером так, как она поступила с моим отцом.

И мне, ребенку, ни в чем не повинному младенцу, пришлось пожинать то, что посеяли мои родители.

Повисла пауза. Руки Рене снова принялись перебирать флаконы, расставляя и меняя их местами так, чтобы получился нужный аромат, при этом он даже не открывал пробки.

— Ей не понравится то, что вы мне все рассказали, — проговорила я.

— Наверное, — согласился он и криво улыбнулся. — Но я не держусь за это место. Недавно со мной связался мой друг-ученый — он исследует влияние ароматов на людей с болезнью Альцгеймера.

Я потрясла головой, пытаясь привести мысли в порядок.

— Как вы можете работать на нее, зная все это?

— Люблю запахи, — пожал плечами Рене. — А у твоей мамы в этом отношении один из самых блестящих умов, которые я когда-либо встречал.

— Неужели этого достаточно?

— Если вы хотите работать с гением, вы обычно готовы терпеть издержки.

Рене принялся убирать бутылочки, складывая свои записи в стопку.

— Знаешь, — сказал он через некоторое время, — изобретение твоего отца было невероятным. Ароматические бумажки фиксировали все, что вы могли почувствовать в одном конкретном месте в конкретный момент времени. Через час, даже через минуту все будет по-другому. Никто не выбирал, что войдет в ароматические картинки, а что нет. Это была жизнь, которую держишь в руках. Целая минута жизни!

— Если забыть о том, что держались они недолго.

— Но они были прекрасны.

Я сидела, погруженная в воспоминания о папе, когда он сломал красную восковую печать и выпустил наружу целый мир.

— Знаешь, он сделал и твой ароматический листок, — сказал Рене. — В первый раз, когда увидел тебя. Он позаботился о том, чтобы сразу же положить его во флакон. Даже запечатал воском отличного от других цвета, чтобы не открыть ее по ошибке. Никогда не думай, что тебя не любили, Эммелайн.

— Какого цвета?

— Что?

— Воск?

— Не помню точно, кажется, синего, — пожал он плечами.

Флакон с синей пробкой, пролетев по воздуху, упал в воду, и в этом почти беззвучном свисте я услышала, как затрещало мое сердце.

Я вошла в «Остров». Фишер стоял за стойкой бара.