Хранительница ароматов - Эрика Бауэрмайстер

компанию. Ты хоть представляешь, что это такое? Судебные иски? Долги? Я не могла позволить себе роскошь просидеть всю оставшуюся жизнь, оплакивая дочь, которую не смогла найти.

Эти слова причиняли боль, но как я ни старалась не слышать их, я знала, что она говорит правду.

— Почему ты мне ничего не сказала?

Виктория раздраженно вздохнула.

— Потому что люди хотят, чтобы их тела пахли океанами, которые они никогда не успеют посетить. Они носят духи, которые обещают секс, когда все, что они действительно хотят, это прижаться к кому-то в мешковатой пижаме. Мы все в любой день предпочтем хорошую историю правде.

— Только не я!

Меня тошнило от историй, которые не были реальными. Тошнило от подсказок вместо ответов.

— Просто подожди, пока сама не станешь матерью, Эммелайн. Что ты расскажешь своей дочери?

Своей дочери.

Эти последние два слова перевернули мой мир. Время замедлилось, меняя направление, становясь тем, что движется вперед, а не просто чем-то, на что можно смотреть через плечо. Моей дочери.

— Я расскажу ей обо всем.

— И когда она возненавидит тебя за это, что ты будешь делать?

— Просто любить ее, — ответила я, словно давая обещание.

Я встретилась взглядом с Викторией и выдержала его. В ее глазах было то, чего я никак не ожидала увидеть — отчаяние. Тогда я поняла, что она не боится остаться одна. Она боится потерять меня.

И тут меня осенило — за все те месяцы, что я прожила в доме матери, у нас ни разу не было гостей. Я никогда не видела, чтобы она обедала или ужинала с кем-либо, кроме клиентов, никогда не слышала в ее голосе радостных интонаций в дружеской беседе по телефону. На стенах не было ни одной личной фотографии. Я предположила, что ее мать умерла, но это вполне могло быть и не так. Виктория жила на бо́льшем острове, чем я когда-то. И она впустила меня. Возможно, все ее причины жить отшельницей были искажены моим появлением и трансформировались в единственную любовь, которая имела для нее смысл.

Теперь она отвернулась, расправила плечи, провела рукой по волосам и снова превратилась в Викторию Уингейт. Наблюдая за ней, я поняла, что есть только один язык, который она действительно понимает, один способ, которым я могу до нее достучаться. Мне нужна была правда, чистый и сложный момент моей жизни, миг, когда никто не выбирал, что войдет в воспоминание, а что нет. У меня оставался только один шанс.

Флакон

В глубине комода я нашла последний флакон отца. Я взяла его и подержала в руках: последний ароматический листочек, свернувшийся внутри, зеленая восковая печать, покрывшаяся трещинками от старости. Последний кусочек нас.

«Приди и найди меня», — слышался его шепот.

Сколько раз за последние шесть лет я держала в руках эту бутылочку, страстно желая вернуться в нашу жизнь? Сколько раз я останавливала себя, не позволяя вскрыть печать? Вспомнила, как отец сжег первую выцветшую ароматическую бумажку, отправив ее обратно в небо. Как аромат исходил из дыма, словно дар, о котором мы и не думали просить, потому как были уверены, что больше не получим его. Это было бесценно! Как на многое, незамеченное раньше, мы обратили внимание лишь в этот исключительный момент! Возможно, это и было уроком с самого начала, сообщением, которое нашептывали душистые листочки, лежавшие в ящичках у стены. Интересно, что бы случилось, если бы мы тогда услышали их? Если бы мы их выпустили, оставили в живых?

И все же теперь я колебалась. Открою флакон, и запах внутри смешается с этим местом. Оба изменятся, станут частью друг друга. Но потом поняла, что слишком сильно хочу этого.

Осторожно сломала печать, прислушиваясь к скрипу стекла о стекло, когда вытаскивала пробку, к шороху разворачиваемой в руке ароматической бумаги.

Прошла на кухню, взяла белую керамическую миску, которую мы с Викторией использовали для салатов. Положила бумагу внутрь, зажгла спичку и поднесла ее к уголочку. Листочек засветился, потом загорелся.

Вошла Виктория.

— Я почувствовала запах дыма, — сказала она, и я указала на миску. Она заметила ароматическую бумагу и издала смешок, ломкий от иронии.

— Вот, пожалуй, и все, на что они годятся.

— Просто подожди, — тихо сказала я. Она подняла бровь, но осталась на месте.

В белой чаше горела бумага, горела отчаянно, как цветок, распускаясь и умирая одновременно. Запахи, исходившие от струек дыма, завивались вокруг меня.

Мы скучали по тебе.

Я вдохнула, и кухня Виктории исчезла. В хижине было раннее утро, зима; я чувствовала запах растопленной дровяной печи, не дающей нам замерзнуть. Мой отец ставил закваску, и ее привкус играл с теплым ароматом кофейной гущи. Я чувствовала в воздухе запах собственного тепла, поднимающегося от сброшенных одеял.

Я вспомнила, что в то утро первый раз увидела аппарат. Мне тогда было года три, может, четыре. Проснулась и увидела отца, стоящего посреди хижины с коробкой в руках, яркой, блестящей и волшебной. Я вспомнила, как бежала по полу, как мои босые ноги покалывало от холода.

Что это, папа? Она замечательная! Я хочу знать!

А он, улыбаясь, сразу отложил свою блестящую коробочку в сторону, высоко поднял меня и с большой любовью в голосе произнес: «Это ты самая замечательная на свете, мой маленький жаворонок».

Последняя ароматическая бумажка рассыпалась в пепел. Я стояла там, пытаясь восстановить в памяти, что произошло дальше, но не могла. Показал ли отец мне аппарат или мы вышли на улицу и накололи дров?

Казалось, я вот-вот вспомню, но нет. Все, что вспомнилось, это каково быть в его объятиях. Каково быть настолько любимой. Такой, как прежде, до того, как случится все остальное.

И в этот момент я почувствовала, как становлюсь целой.

— Ох, — услышала я возглас Виктории и, повернувшись к ней, увидела ее глаза, полные слез.

Благодарности

«Хранительница ароматов» началась с появления в моем сознании образа маленькой девочки из хижины с ящичками, но оживить ее помогли реальные места и люди. Вот мои благодарности, хотя охватить всех причастных у меня вряд ли получится.

Мне повезло, что у меня была экстраординарная группа поддержки во время написания этой книги. Seattle7Writers берутся за то, что априори считается одиночной дисциплиной, и придают процессу творчества истинное чувство товарищества. Члены моей писательской группы — Марджори Остерхаут, Теа Купер, Дженни Шортридж, Рэнди Сью Коберн и Тара Остин Уивер — были спасательным кругом на протяжении всего этого процесса. Ваши