Хранительница ароматов - Эрика Бауэрмайстер

вставила пробку обратно, но запах уже выскользнул наружу, бродя по комнате, лениво обходя обычные бутылочки на комоде, исследуя кровать. Это приятно — его голос был низким и скрипучим, как шорох ветвей по крыше, округлым, как смола, стекающая с деревьев.

«Мне нужно больше», — тянул он.

«Сосредоточься, — сказала я себе. — Твой отец, должно быть, взял этот шарф, когда уезжал от Виктории. Теперь у тебя есть отметка времени. Используй ее».

Дрожа, открыла флакон, стоявший перед ним, потом следующий. Нашла четыре аромата, имеющих в основе один и тот же запах, каждый с едва уловимой разницей — серия нитей в изысканной невидимой сети. Выстроила их в ряд и начала с самого старого, принюхиваясь, отмечая вариации. Первый содержал намек на мускус, этот основной животный огонь, разжигающий страсти. В следующем господствовали водяные лилии, которые сразу стали обвиваться вокруг меня, нашептывая обещания.

Я люблю тебя.

В третьем, настолько тонком, что я едва не пропустила его, улавливалась четкая нота запаха, поселившегося в вестибюле Inspire, Inc. Деньги. Она быстро исчезла в аромате, снова сменившись животным запахом, но на этот раз более сильным и настойчивым. Стремление к продолжению рода.

Это была история моих родителей, рассказанная с помощью духов — проработанных, контролируемых шаг за шагом, один парфюм за другим. Она сделала это.

Во времена забытых тайн, Эммелайн, в лесу обитала прекрасная чародейка, которая жила в особняке, переполненном ароматами…

Правда, скрытая в сказках. Отец, по сути, рассказывал мне ту же самую историю.

Потянулась за следующим флаконом, ожидая увидеть вариацию, еще один фрагмент повествования, но новый аромат разительно отличался от остальных. Мягкий, цветочный, с нотами сладкого апельсина и солнечного света и с легким оттенком лепестков фиалки — он причинил мне боль. Я почувствовала, как меня охватывает страх, отчаянная потребность выжить. Потом пришло утешение — я задохнулась, отгоняя запах. Это было ужасно. Это было чудесно. Он был знаком больше других.

Это была я.

Поднесла флакон поближе, принюхалась, и появилась картинка: прохладная, стерильная комната. Белая стена. Доктор. В углу — мой отец. Я порылась в памяти, пытаясь найти теплый, животный запах, запах кожи моей матери, но ничего не обнаружила. Даже во время моего рождения, этого самого интимного момента между матерью и ребенком, Виктория оставляла между нами благоухание. Держалась особняком, дергая за ниточки. Создавала этот эпизод, конструировала, как ей хотелось.

Меня трясло. Я поставила бутылочку на место и с удвоенной энергией проверила оставшиеся. Нашла аромат лобби для Inspire, Inc., цитрусовые и пихта в лифте, нежно-розовый восход солнца. Затем со стопроцентной уверенностью нашла тот, который придумала сама, в изящном изогнутом флаконе из голубого стекла. Затем последовала серия простых смесей, вроде тех, что мы использовали в лаборатории.

Там были еще маленькие пузырьки, стоявшие последними, каждый примерно наполовину наполненный жидкостью. Думаю, я знала, что они будут собой представлять, еще до того, как почувствовала запах их содержимого.

Открыла первый, и передо мной задымилось мое прошлое — яблоневые дрова. Пошла дальше. Ель. Кедр. Корица. Морская соль. Одна нота в каждой бутылочке. Все запахи моего детства, о которых я рассказывала Виктории, которые каким-то необъяснимым образом попали сюда, в это чистое белое пространство, и спрятались под одеялом, едой, моей одеждой. Они заставляли меня чувствовать себя в безопасности. Каждый раз, ощущая их, я позволяла себе верить в рациональное объяснение их присутствия. Теперь я сидела на полу, окруженная ложью.

Она использовала меня, с горечью осознала я, так же, как и моего отца. Крутила свои ароматы, чтобы получить то, что хотела — папин аппарат, мои придумки для своей компании. Я должна была догадаться. Мне рассказывали об этом истории отца. Клаудия предупреждала меня. Сама Виктория дала мне это понять.

Женщина ничего не может оставить на волю случая.

Я не слушала.

— Что ты делаешь?

В дверях стояла Виктория. Она оглядела комнату, рассматривая флаконы, разбросанные вокруг, «Chanel № 5» на комоде.

Я встала, держа в руках один маленький пузырек.

— Как ты могла это сделать?! — Я почти кричала.

Ее бледная кожа стала еще белее.

— Хотела, чтобы ты чувствовала себя как дома. — Ее голос был осторожным, мягким, но она даже не потрудилась притвориться, что не понимает, о чем я говорю.

Дом не идеален. — Но может стать таким.

— Я не клиент! — В моем голосе звучали разочарование, обида.

Глаза Виктории расширились. Она шагнула вперед.

— Нет, ты моя дочь, А я твоя мать.

В первый день нашей встречи с Викторией я едва ли смела надеяться, что эта необыкновенная женщина когда-нибудь объявит меня своей дочерью. А теперь я набросилась на нее с яростью.

— Ты хоть знаешь, что значит быть матерью? Ты же все сочинила! Здесь нет ничего реального!

Скулы Виктории покраснели, словно ей влепили пощечину. Но потом она неожиданно рассмеялась, и это был неприятный, жесткий смех.

— Хорошо, Эммелайн, — сказала она, и я услышала сарказм в том, как она произнесла имя, данное мне не ею. — Ты тоже не так проста. — Она взяла флакон «Chanel № 5» и картинно подняла его. — Хочешь узнать, что такое настоящая мать? Как тебе такой поворот: единственным разом, когда моя мать постояла за себя, был момент, когда она выгнала меня из дома.

Я оторопела, застигнутая врасплох, и смогла произнести только удивленное «Что?».

Рука Виктории крепко сжимала поднятый флакон.

— Это были духи, которые должны были поймать очередного ухажера. Но она ошиблась. Снова. Она всегда слишком концентрировалась на верхних нотах. Упускала то, что происходит внизу.

Виктория поразглядывала золотисто-янтарную жидкость, затем продолжила:

— В каждом аромате, который сделала Коко Шанель, в каждом маленьком черном платье или костюме, который она создала, есть базовая нота стали. Вот чего хотел этот парень — силы, а не цветов. Я понимала Шанель, и он разглядел это во мне. К сожалению, это заметила и моя мать. Она не хотела конкуренции, поэтому вышвырнула меня вон. Мне было восемнадцать.

Дерзкая, красивая — Виктория смело смотрела на меня.

— Поэтому я забрала у нее и эти духи, и его. Он привез меня в Париж, где я и получила свое образование.

Она с резким стуком поставила бутылку на комод.

— Ну, разве это не мило? Никому не нужна настоящая история, Эммелайн. Никому. Я сделала то, что сделала, — для тебя.

«И вот так мы снова возвращаемся ко лжи», — подумала я, и гнев снова захлестнул меня, смывая сочувствие.

— Если я была так важна, почему ты не искала меня?

— Поверь, искала.

— Как долго?

— Господи, Эммелайн. — Она запустила руку в волосы. — Твой отец погубил мою