Хранительница ароматов - Эрика Бауэрмайстер

Сзади подошла Иззи.

— Как это ни мило, — сказала она, — но так уж вышло, что тут вообще-то бар.

Я подняла голову. Ее лицо смягчилось.

— Не могли бы вы сделать мне одолжение и вытащить этого парня отсюда? — сказала она, тыча пальцем в Фишера. — Сегодня даже не его смена.

Мы вернулись к лодкам и забрались в кровать, завернулись в плед, и в темноте я рассказала ему все, что узнала.

— Она позволила твоему отцу взять на себя ответственность за «Найтингейл»? — переспросил он.

— Думаю, она сделала куда больше. Кто-то же должен был указать на него пальцем?

— Жесть, — сказал он.

Когда я рассказала ему о синем флаконе, у него перехватило дыхание. Последовавшее за этим молчание, казалось, длилось несколько дней.

— Что ты будешь делать? — наконец спросил он.

— Не знаю. Но теперь я точно не смогу с ней жить. Больше всего мне хочется домой.

— Навсегда?

— Не уверена. Возможно, на время.

— Я поеду с тобой.

— Нет, ты не можешь. Как же твой отец?

— Не волнуйся. Я не вернусь в тот дом. Теперь он не сможет заставить меня. — Моя кожа ощущала его ладони, и я прильнула к их умиротворяющей уверенности. — Кроме того, — добавил он, — мне пора повидаться с мамой.

Мы долго лежали в этой уютной кроватке и строили планы. Я вернусь к Виктории, заберу свои вещи и останусь на яхте с Фишером, пока мы не сядем на автобус до бухты. А потом — кто знает? Иззи хотела перевести Фишера на более ответственную должность. Разговор Рене об исследованиях болезни Альцгеймера открывал мне новые удивительные возможности.

А потом будут бухта, курорт, остров. Я чувствовала их притяжение, усиливающееся с каждым покачиванием лодки.

Мы разговаривали, пока не заснули на полуслове, а утром проснулись, все еще обнимая друг друга.

Я ждала у дома Виктории и вошла внутрь, только убедившись, что она отбыла в офис. Совершенно не готова была с ней встречаться. И, честно говоря, не представляла, смогу ли вообще когда-нибудь. Фишер предложил пойти со мной, но я не позволила. Это было только мое дело.

В вестибюле, как обычно, дежурила консьержка Бекки. Моя попытка проскользнуть незамеченной не удалась, она углядела меня, слегка помахала рукой и тут же взялась за телефон.

Дальше обошлось без происшествий, но, войдя в квартиру, ощутила себя скорее грабителем, чем жильцом. Здесь было все так же прекрасно, как и в первое мое посещение, независимо от того, что я узнала с тех пор. Я огляделась в поисках доказательств предательства моей матери, но увидела кухню, где мы вместе готовили, диван, на котором разговаривали до поздней ночи.

Ты когда-нибудь думала о запахе как о цвете?

Безусловно.

Она понимала ту часть меня, которую не понимал никто с той поры, как умер мой отец. Даже Фишер. Она раскрыла мой разум, научила всему.

«Она причинила боль твоему отцу», — напомнила я себе.

Но ведь и я тоже. В воздух снова летел флакон с синей пробкой, и мой отец инстинктивно тянулся к воспоминаниям о ребенке — о том, который еще не предавал его.

Просто иди вперед, Эммелайн.

В дальнем конце коридора я увидела приоткрытую дверь спальни Виктории. Она всегда ее запирала, утверждая, что таким образом дольше сохраняет чистоту, не позволяя пыли проникнуть внутрь. После того первого дня я редко заходила к ней в комнату.

Теперь подошла к двери и просунула голову внутрь. Кровать выглядела так, словно кто-то спал поверх одеяла. Ящик комода был наполовину выдвинут. Ничего особенного, если только не знать маниакальной склонности Виктории к порядку.

Однако стена из квадратов с флаконами была безупречной, как и прежде. Виктория забыла задернуть занавески, и жидкость в бутылках сияла на свету, забирая мое внимание и притягивая. Вспомнила ее рассказ о музее ароматов Энди Уорхола. Как он использовал запахи, чтобы воскресить воспоминания о разных моментах своей жизни. Каждый флакон — ароматическое воспоминание о минувшем.

«Люди лгут, Эммелайн, — говорил мой отец, — а запахи — никогда».

Я пересекла комнату и встала лицом к стене из квадратов.

— Расскажите мне историю, — попросила я. — Пожалуйста.

Стена

Истории всегда начинаются в верхней части страницы.

Я подтащила стул с высокой спинкой, вскарабкалась на него, дотянулась до крайнего левого квадрата и вытащила оттуда прозрачный стеклянный флакон, почти полный темно-золотистой жидкости. Его линии были просты, но изящны, прямоугольная пробка — массивна. На стороне, обращенной к стене, имелась пожелтевшая этикетка со скругленными углами. Название отпечатано скупым шрифтом — прямые черные линии на белом фоне, никаких оборок или выкрутасов.

«Chanel № 5» — гласила этикетка.

Соскочила на пол и, открыв пробку, вдыхала верхние ноты бергамота со знойной серединой жасмина и корня ириса, скользящие базовые — амбры и ванили. Запах был великолепен, щедр, оттенен серией синтетических, сюрреалистических ароматов, ярких, как прожекторы, аккуратных, как искусно наманикюренные ногти, постукивающие по столу. «Кто ты?» — пронеслось в моей голове.

Вопрос остался без ответа. Аромат хотел смешаться с кожей, но не с моей.

Я поставила бутылку на комод и снова повернулась к стене в поисках других скрытых этикеток, но их не было. Должен же быть другой способ взломать этот код.

Отцовская стена из ящичков была временно́й шкалой, разделенной на красные бутылки вверху и зеленые внизу, клиническое разделение внешнего и внутреннего миров. До острова и на нем. Его путешествия, наша жизнь. На той стене бутылочки с зелеными пробками начинались примерно на полпути вниз.

Возможно, та же логика применима и здесь. Я подошла к центру маминой коллекции и выбрала флакон с бледно-розовой жидкостью. Аромат внутри был сочным, блестящим в своей сложности, но тоже ничего мне не поведал. Я откупорила четыре или пять соседних бутылочек, стремясь найти намек, подсказку. След себя в любом виде в воспоминаниях моей матери.

Уже была близка к тому, чтобы сдаться, когда открыла маленький флакончик с содержимым цвета сепии и почувствовала, как под влиянием аромата из моего сознания вырвалось воспоминание. Вот наша хижина, на полу валяется разбитая машина моего отца, в дровяной печи горит длинный серый шарф. Он закручивается, извиваясь в пламени, и его аромат предательски проникает в исчезающие остатки запаха моего отца.

Он здесь снова. Вялый и пряный, полный тоски. Я