Монтикор. Молчание тигра - Юнас Хассен Кемири

– Только один момент… – сказал твой отец. – Для меня чрезвычайно важно, чтобы наши фотографии никого не оскорбляли. Я хочу делать только эротические снимки, никакой порнографии. У меня, в конце концов, широкий талант, и я не хочу его тратить зря. Мы должны нести вперед факел, зажженный такими фотографами, как Вестон[138], Кертес[139] и Билл Брандт![140]

– Конечно же, – отвечал ему Алекс. – А кто они все такие?

– Это трио делало достойные фотографии в стиле ню.

– Доверьтесь мне, – успокоил нас Алекс и делегировал свои визитки.

Тут я должен признаться, что в последующие несколько лет твой отец коллаборировал с Алексом. И я ему в этом ассистировал. Вдвоем мы контрактировали с тунисскими студентками и женщинами удовольствий, которые в обмен на увеличение капиталов сексуализировали перед камерой. Поначалу твой отец просто фотографировал одиночных сексуальных женщин, замотанных в ткани, раскрывали широко ноги, надували губы и зазывали камеру прельстительными приглашениями. Но вместе с экспансией глобальной сети я убедил твоего отца экспансировать и наши фотографические приемы до съемок женщин, которые сексуализировали перед камерой вместе с мужчинами.

У меня был четкий мотив: конфликт между западным и арабским мирами экспонентно растил спрос на наши фотографии. Каждый нефтяной конфликт, теракт или вторжение в Персидский залив подогревали голод к фотографиям, на которых сексуализировали женщин в покрывалах. В конце концов твой отец сдался, и нас настиг тотальный публичный успех. Первое признание получила юмористичная серия «Аладдин и его волшебная лапа». Потом к нему прибавились «Лоуренс Оргазмийский» и «Касабланка. Версия XXX». Очень популярной, особенно во Франции, была серия с ректорами, которым замотанные в ткани студентки, желавшие левитировать свои оценки, до экстаза ласкали их одноглазных змеев («Офис ректора», «Семь покрывал и на зачете завал», части 1–6). И еще комбинация военного формата с мусульманской кулинарной эротикой («Буря в пустыне – голодные солдаты»).

Наши фотографии получили стабильный продажный успех и в США, и в Европе. Почти для всех серий находились свои собственные потребители, и только редкие потерпели фиаско (например, неудачно названная серия «Саддам и Гонорея» имела лимитированное хождение [разве только среди особо селективных клиентов]). Вскоре у нас появились собственные фотогерои, которых мы репетировали в разных сериях. Нашу первую женщину-героиню звали Мисс Медовый Милк-Шейх, женщина-нимфоманка. Она была владелицей нефтяной скважины и с удовольствием разрешала связывать себя и троично сексуализировать белым мужчинам, подобранным ею на брошенных бензиновых колонках. Наш американский успех взлетел ракетой, а женщину, с которой мы работали, вскоре позвали в Майами для сольных номеров с гигантами эротики вроде Питера Норта[141]. Мы заменили ее мужским героем, для которого одолжили формат у комика Роуэна Аткинсона. Вместо мистера Бина мы сотворили мистера Бедуина, очень юмористического мужского персонажа, который с регулярностью локализировал себя в безвыходных сексуальных положениях. Он снимал номер в отеле и его с большой заботой принимали две близнецовые дочки хозяйки («Горячим девчонкам школа не нужна»). Заблудившись, он попадал в оазис, где его с большой заботой принимали семь инструкторш по аэробике («Тысяча и одна ножка»).

В скором времени мы заметили, что особой народной любовью пользовались те серии, где мы позволяли мужчинам пенетрировать женщин в покрывалах, попавших в вынужденную ситуацию. Желательно, чтобы мужчина был белее некуда. И чтобы женщину форсировали, чтобы ее покрывало рвалось на клочки и чтобы пенетрация не пропускала всех пунктов в строгом порядке. Мужчина мог быть, например, солдатом, который входил в эротически парящий хамам, или директором компании, который звал к себе в кабинет замотанную в ткани сотрудницу. Сценарий центральной роли не имел, витальным элементом было, чтобы покрывала порвали, волосы оголили, а результат мужских усилий оказался на женском лице.

Я отвечал за все практические детали, а твой отец фотографировал наши серии с той послушной равнодушностью, которая характеризировала его со времен отъезда из Швеции. Его финансы процветали, но его совсем нельзя было назвать счастливым. И причина пряталась совсем НЕ в моральной неоднозначности. Запомни, что все женщины в наших снимках самолично выбирали себе эту работу. И им щедро платили за каждый глоток и за каждую фрикцию. И какое у кого легитимное право сомневаться в праве женщин на собственные тела? Твой отец образованный человек западных взглядов, который никогда не поймается в ловушку декларирований о наивности моделей, с которыми он коллаборировал. Так что не мораль мрачнила его настроение. Но его странное положение. Весь свой жизненный путь он боролся за экономическую благополучность, чтобы порадовать свою семью. Он мыл посуду и собирал собачьи какашки, водил поезд в метро и фотографировал животных. А когда наконец его капиталы расцвели, у него не было никакой семьи, чтобы с ней их разделить. Он о многом жалел в своей жизни и вскоре начал получать омерзение от того, что тратил свой фотографический талант на незначительности.

В 2000 году произошел тот магический день, когда твой отец смог вернуть мне весь долг с экспонентным процентом. И хотя теперь он от него освободился, настроение твоего отца совершенно не сияло от радости. Я сказал:

– Прими мои сердечные поздравления, мы наконец-то квиты! Что теперь будешь делать?

– Не знаю. Но я закончу фотографировать эротику. Капиталов мне теперь хватит.

Пока я подготавливал окончательное открытие моего собственного отеля, твой отец захотел коллекционировать свои воспоминания в биографическом резюме. Совсем как его кумиры Капа и Франк, Картье-Брессон и Аведон, твой отец желал документировать свою жизнь и свои творения. В книге должны были перемешаться его любимые снимки и текст, который объяснял бы его действия для его потерянной семьи. Частыми часами он просиживал в своей комнате, держа в зубах яростно покусанный карандаш.

– Как продвигается биография? – иногда спрашивал я его.

– Очень плохо, – оппонировал твой отец. – Очень сложно внести порядок в мою жизнь. Все мои воспоминания перемешались, и я не знаю даже, с чего мне начать мою историю.

– Может, тебе помочь? Может, ты анонсируешь мне свою жизнь, чтобы я излечил твой писательский столбняк?

И твой отец начал свой рассказ. Он рассказывал, рассказывал и рассказывал. Слова наполняли утренние конторские часы, обеденную покупку сэндвичей-каскрутов и пляжную прогулку на закате. Он говорил и говорил с открытой сердечностью, какую я НИКОГДА не наблюдал у твоего отца ни до, ни после этого. Под аккомпанемент ночи мы транспортировали наши тела на новенькую крышу моего отеля. Совсем как в юных годах, мы делили на двоих