Монтикор. Молчание тигра - Юнас Хассен Кемири

риски? Твой отец нарочно включил вспышку на фотоаппарате. С тем, чтобы задать вам урок. И он наслаждался видом ваших фигур, которые мигом трансформировались в трясущихся зайчат и ринулись по туннелю в Гамла Стан.

Но в одном ты должен мне поверить. Это не твой отец вызвал полицию. То, что он корреспондировал туда готовые фотографии, – совсем другой разговор. Он сделал это в помутнении мести. Он сделал это в порыве разочарованности. Он сделал это ради заботы о ТВОЕМ будущем. Он был предельно аккуратен, чтобы не включать те фотографии, где задокументировал тебя с кистью в руке. Там экспонировались только Патрик, Мелинда и Имран. А эти три персонажа все равно не были достойным тебя эскортом. Этим троим не мешало бы подумать, прежде чем поощрять растерянные фантазии моего сына! Раз уж они пытаются культивировать в голове моего сына семена изгойства, пусть платят за это! (Такими были слова твоего отца.)

И это последняя осень, которую мы проводим вместе, потому что весной проходит суд над Патриком, Имраном и Мелиндой и приговор оказывается жестче, чем ожидалось. Может, оттого что мы пытались скрыться. Может, оттого что они проследили весь наш путь в обратном направлении от площадки к дворцу, к памятнику и дальше до студии. Может, оттого что мы до последнего всё отрицали (несмотря на пятна краски на ботинках, ладонях и рукавах курток). Может, из-за пачки фотографий, которые кто-то подкинул полицейским, – на них в дымке, словно заплывшим слезами объективом, был запечатлен весь наш путь от перрона на станции до площадки под мостом. Наверняка главную роль сыграли фотографии, ведь они же не могут лгать, как сказал судья, чмокая губами и внимательно глядя на Мелинду, которая сидит, опустив худенькие плечи, на взрослом стуле, она смотрит на всхлипывающую маму и своих сестер-телохранительниц, ее афро опрятно зачесана назад, а позеленевшая цепочка спрятана под сингапурскую блузку, на руке почти смытая татуировка ЧFL, а голос едва слышен в зале суда, когда он не моргая берет на себя вину за мои надписи и говорит: Конечно, это я написала, что все нацики должны трахать своих мамок, конечно, я написала В ЖОПУ МУСОРОВ и ту странную штуку с краю, кривым почерком, который я даже разобрать не могу и объяснить, что там написано, это, конечно, тоже я.

Папы держат удар.

Последнюю сцену я припоминаю с трудом. Наверное, смутный образ мамы, которая скручивает замок с папиного быльевого шкафа, папа вернулся в Швецию, папа снова работает дежурным на турникете, договор на студию расторгнут, папа спит на диване в ожидании окончания развода. Что еще я помню? Мамины вздохи? Мамины краткие всхлипы?

Мама стоит с конвертом, набитым негативами, и оттуда выпадают свидетельства того, что папа так отчаянно отрицал. Ты сама-то веришь в это? Чтобы я изменял? Или чтобы я следил за собственным сыном и потом старался помочь с арестом его друзей? Никогда в жизни!

Но вот они, негативы, на одних безликие фигуры, на других вывернутый наизнанку мир ночных красок, где моя спина с синей пантерой выводит что-то кистью на перроне, Мелинда с Имраном разукрашивают Сергельсторг, а Патрик пишет «Власть чуркам» на ступеньках лестницы, и все четыре силуэта, выстроившись в ряд, пачкают краской глухую стену дворца.

Мама, как обычно, демонстрирует железную непреклонность. Мама не оставляет шанса для малейшего компромисса. Младшие братья отправляются в подвал за папиными чемоданами, мама берет в руки оранжевые кухонные ножницы и начинает паковать вещи.

Когда папа вечером приходит с работы, в коридоре стоят собранные чемоданы, в них сложены галстуки, носки, трусы, рубашки, брюки и футболки, все – заботливо продырявленные ножницами хотя бы один или пару раз.

И я помню, как папа стоит в прихожей в своей куртке работника метро, с вечерней газетой в правой руке и в сдвинутом набекрень берете. Папа смотрит на маму, смотрит на сыновей и поначалу, похоже, принимает все за шутку и начинает нервно смеяться. Ты же не можешь так разозлиться из-за маленького вранья и пары ошибок? Кто не жалел о том, что сделал когда-то? Папа развязывает шнурки, а мамин голос поднимается до визга, от которого зеркала идут трещинами, младшие братья разражаются слезами, папа пытается объясниться, пытается найти оправдания, пытается сказать, что сделал это ради блага нашего сына, а те женщины, это все было давно и ничего не значило. Но мамины слезы падают тяжелыми каплями, как тот внезапный дождь на пикнике в дюнах, а щеки у нее вытянулись как когда она увидела Берта Карлссона, сложившего пальцами V в знак победы на выборах, папа пытается просить прощения на самых разных языках, он мешает французские признания в любви с арабскими нежностями и шведскими извинениями, но мама не дает ему успокоить себя ни на одном из языков, а когда папа пытается погладить мамину щеку, она делает шаг в сторону и отпихивает его к дверям, и щеки у нее такие красные, что лоб светится белизной, и папин голос вдруг меняется, он говорит: Я не смогу. Очень даже сможешь. Папа смотрит на меня, а я на него, наши взгляды встречаются, мы смотрим друг на друга в упор, но я не пасую, не в этот раз, потому что не дам ничему встать между мамой и сыном. Наконец папа завязывает шнурки, берет чемоданы и выходит на общий балкон. Младшие братья рыдают еще громче и намертво вцепляются в папины ноги, папа закусывает нижнюю губу, а мама опускается на корточки, запустив пальцы словно вилы в копну волос. Я машу папе на прощание и произношу слова, которые никогда не забуду и которые хочу, но не могу включить в эту книгу.

Вот как? Ты, конечно, можешь что-то исключить, но только не твоего отца. Сюда нужно присовокупить в точности то, что ты сказал, потому что это была витально важная фраза для вашего долговременного молчания. Ты прокричал отцу прощание словами:

* * *

Когда твой отец ретировался из Швеции, я почти совсем не узнал его анфас. Его волосы посеребрились, а в некоторых частях его прическа напоминала лысину. Мешки под глазами надулись, и он хромал после того, как ушиб ногу в баре аэропорта во Франкфурте при пересадке.

– Ну, как прошло твое воссоединение с семьей? – поинтересовался я с беспокойством.

– Очень хорошо. Моя жена сожалела о своем решении и снова захотела иметь меня своим супругом. А с сыном мы теперь лучшие друзья.

– Так… и что ты тогда тут делаешь?

Твой отец плотно сжал губы.

– Не