Монтикор. Молчание тигра - Юнас Хассен Кемири

гашишное наслаждение, глядели в пульсирующую близость звездных небес, а твой отец каскадировал потоками слов. В странном беспорядке смешивались слова о его родной алжирской деревне, о каштане, о телезвезде Магнусе Хэренстаме и красоте солнечного света на Стокгольмском архипелаге. Его слова никак не хотели кончаться, они последовали за мной в спальню, несмотря на мои демонстративные зевания, они последовали за мной в ванную, куда я отправился чистить зубы, они раздавались в темноте, когда я погасил лампу для нашего засыпания. Словно бы все, что твой отец никому не рассказывал прежде, решило выплеснуться наружу.

На другой день за завтраком он продолжил молоть языком тра-ля-ля-ля-ля про своего пропавшего отца, и тра-ля-ля-ля-ля про свою возлюбленную мать, и тра-ля-ля-ля-ля про фотографическое искусство. И я, уже монструозно перекормленный его постоянными эгоцентричными словарными волнами, оборвал его.

– Один момент… Откуда тебе знать, что твоя мать говорила тебе правду про этого Муссу? Не могла ли она выдумать все это?

На это твой отец с отчаянностью отвечал:

– Это самое идиотское, что я мог в жизни слышать, зачем бы ей…

– Может, потому что она… Случайно сексуализировалась с кем-то другим? С кем-то неподходящим? Вроде твоего соседа-крестьянина?

– Что ты хочешь сказать… Что Рашид… Но он бы тогда сказал мне при встрече…

Твой отец хлопал ртом, раз за разом, но, совсем как в детстве, из него не вылетало ни звука. Он исчез, а потом вернулся через несколько минут с фотографией, на которой был пойман экстерьер Рашида.

– Сообщи мне с честностью: имеет ли наше сходство хоть какое-то сходство?

Твой отец держал перед собой фотографию Рашида. И я должен признаться. Сходство не было большим. Оно было идентичным. Тот же человек, который нес индюка на фотографии 1984 года на рынке в Джендубе, стоял передо мной в 2000 году в Табарке. Те же тяжелые мешки под глазами, тот же печальный взгляд, те же серебристые волосы с блестящей пролысиной, которую каждый маскировал по-своему. Твой отец беретом. Твой дед куфией. Похоже было, как будто одинаковые жизненные опыты, в которых по политическим мотивам каждый из них потерял связь с сыном, оставили в точности совпавшие следы на их лицах.

– Ой, – произнес я.

– Ой, – произнес твой отец. – А кто же тогда этот Мусса?

– Может, результат фантазий твоей матери?

Твой отец нервически потер себе лоб и не нашел ответа. Позже в тот же вечер он постучал в мою дверь. Как и всегда, я сидел, прикованный к мировой паутине в поисках новых комедийных сериалов.

– Это прозвучит как плохая шутка, Кадир. Но мне нужно, чтобы ты делегировал мне немного финансов. Я обещаю, что ты очень скоро получишь их обратно. Мне нужно использовать мой последний шанс, чтобы не репетировать ту же ошибку, что совершил мой отец. Я НЕ ДАМ СТРАХУ ПЕРЕД ПОЛИТИЧЕСКИМИ ПОСЛЕДСТВИЯМИ СЕПАРИРОВАТЬ МЕНЯ ОТ МОЕГО СЫНА!!!

Я улыбнулся ему и делегировал мои финансы. На другой день он пропал. Снова. Верный своей традиции, он преподнес свой отъезд сюрпризом. Он собрал свою фототехнику, закрыл ателье и оставил Тунис.

Сможешь ли угадать, куда отправился твой отец? Под осень своих лет он поехал по миру, чтобы посвятить свою жизнь защите слабых. С того дня он не потратил ни одного из кадров ни на домашних питомцев, ни на туристические шутливые мотивы, ни на покрывальную эротику. Вместо этого его стабильно меняющиеся псевдонимы презентуют фотографии американских вторжений в Афганистан, африканские военные трагедии и негативные влияния мультинациональных корпораций на экологию. Под именем Поля Вреекера он фотографировал иранского беженца, который для протеста против жестких голландских миграционных законов зашил себе губы ниткой и иголкой.[142] В Гонконге он фотографировал южновьетнамских детей-пленных, в США – стальные заграждения, которые там воздвигли, чтобы изолировать снаружи мексиканских эмигрантов. Он документировал китайские фабрики рабов и шрамы палестинских детей от «резиновых пуль» (сконструированных из скрытой под ними стали).

Я следил за золотом успехов твоего отца через глобальную мировую сеть. Когда он не занят фотографией, то завязывает близкие контакты с политической интеллектуальной элитой по всему миру. Он пьет свежевыжатые соки со Стингом, встречается за воскресным бранчем с Арундати Рой и другими писателями, а раз в месяц традиционно играет в «Скрэббл», составляя слова на пару с Ноамом Хомским. И помнишь у Боно и U2 эту их песню «Even Better Than The Real Thing»?[143] Угадай, кому она посвящается? Эта песня прославляет твоего отца! (Сам инспектируй интерьерную часть дисковой коробочки на американской версии альбома.)

Но несмотря на все это, он очень одинокий человек. Ему всегда не хватает его семьи. Он скорбит о своих отсутствующих отношениях с сыновьями. Но не знает, как искать их прощения. Но зато он знает с удивительной уверенностью, что НИКОГДА не позволит снова втоптать себя. Никогда больше твой отец не даст загнать себя в хамелеонство. Никогда больше ты не увидишь, как он идет на компромиссы ради финансовых капиталов. Оно того не стоит. И может быть, твой отец открыл этот факт слишком поздно в своей жизни…

Знаешь, как нужно терминировать нашу книгу? Феерической финальной сценой, в которой теперь уже опубликованный писатель (= ты) случайным образом встречает своего пропавшего отца.

Давай сначала покажем, как ты покидаешь свою квартиру ради ночного променада. Ты направляешь свои печальные шаги по Стокгольму, ты устал после еще одной ночи безрезультатной писанины, тебя терзают взгляды прохожих, ты надеешься, что никто тебя не узнает, ты сожалеешь обо всех словах, которые написал в своей жизни. Тебе не хватает отца. Наполни сцену сильной депрессией, трагедийным плачем струн, темной дождливой луной, штормовыми ветрами, сгорбленными под дождем лесами, подстреленными птичками. Всё в печали, как у Отиса Рединга в песне «Fa-Fa-Fa-Fa-Fa (Sad Song)»[144].

Затем… пока ты идешь по мосту из Гамла Стана в сторону Кунгстрэдгордена, твой взгляд выхватывает гигантское громадное дерево каштана, которое тянет свои ветви к небу. Ты останавливаешься, смотришь на дерево, зажимаешь пальцами каштан, который тебе делегировал когда-то твой отец, не помнишь зачем. Ты собираешься идти дальше, но замечаешь другого человека, который стоит под таким же углом к каштану, но с другой стороны парка. У него свежетрансплантированный пышный хвост волос, туфли от «Гуччи», его экстерьер сигнализирует очень богатого и успешного человека. Вы смотрите в глаза друг другу, и вдруг ты понимаешь, что это твой загорелый от солнца отец!

Без мыслей о ваших исторических конфликтах вы кричите от радости, торопите свои шаги на встречу друг другу, взаимно обнимаетесь, сыплете приветливыми фразами на французском,