Монтикор. Молчание тигра - Юнас Хассен Кемири

отвращения соскребает какашку, которая прилипла к асфальту. И вот, стоя так в позиции вязальщика шнурков и чувствуя тепло экскрементов, он дает себе обещание:

«ВСЕ ЭТО БУДЕТ НЕ ЗРЯ!!! Ниже уже некуда опускаться. В чужой стране, согнутый, собираешь диарейное дерьмо за собакой, названной по имени чьей-то бывшей жены-предательницы!»

Твой отец вскидывает вверх кулак с зажатым пакетом с какашкой, и голос его эхом летит по парку:

«КОНЕЦ ИГРАМ! ТЕПЕРЬ ВСЕ БУДЕТ СЕРЬЕЗНО!!!»

В тот же миг серое небо перфорирует голубая брешь. Солнце сияющим обещанием глядит вниз на твоего отца. Он видит небо, опускает руку и отправляет пакетик с дерьмом в специальную собачью урну. Ощущение тепла от собранного за животным дерьма не уходит с пальцев еще долго после того, как он делегирует собаку обратно Райно. Это множит его амбиции никогда не бросать свою мечту.

46

Тут можно присовокупить отдельную сцену, где твой отец променирует стокгольмские улицы с перманентно щелкающим фотоаппаратом. Он ловит кадр с дымящими растаманами в парке Кунгстрэдгорден, с улыбающейся конной полицией, с играющими в шахматы пенсионерами, с машущими рукой собачниками, с демонстрантами, вопящими лозунги в защиту деревьев. Он документирует заблудших туристов, мелькающие памятники королям, сломанные телефонные будки, символичные дуги мостов. И, конечно, любимый мотив твоего отца, который сотнями снимков собирался у вас в шкафу: все эти засыпанные снегом велосипеды с промерзшими педалями, своим внутренним конфликтом услаждавшие фотографический взгляд твоего отца.

47

Прости, но я тут заметил шикарный феномен на сайте справочника шведов «Эниро»: знаешь, где находилась студия Райно? Недалеко от Регулаторвеген во Флемингсберге. Если проследить эту улицу на запад, она сменит название на Хэльсовеген. Если потом повернуть направо на Катринебергсвеген и продолжить до Мелланбергсвеген, а потом опять уйти направо и пересечь Ниббельбакен… Угадай, где окажешься? На Кастаньевеген – на Каштановой, значит, улице! Совпадение или знак судьбы? Кто ж их разделит? (А ты вот знаешь, сколько всего в Швеции Каштановых улиц? Пятьдесят шесть штук! Меня эти мотивы начинают пугать. Скажи, где мы окончим наш вояж?)

48

Мухаммед Анвар ас-Садат, египетский государственный и военный деятель, президент Египта в 1970–1981 гг. (Прим. пер.)

49

«Сидя на причале», «сидя у причала» (англ.).

50

Прежде чем мы двинемся дальше, позволь я повторю тебе одну витально важную вещь: ЛЮБАЯ информация о тунисском политическом настоящем ДОЛЖНА по причинам, которые ты наверняка знаешь, убраться из нашей книги. Этот совет должен стать для тебя законом, Юнас. Для нас важнозначимо, центрально и насущно НИКОИМ образом, НИ ЗА ЧТО не дать просочиться в эту книгу политическим взглядам на современный Тунис. Сам, наверное, понимаешь почему? Не у одного тебя тунисский паспорт, который может доставить человеку некоторые усложненности…

51

Тут твой отец злоупотребляет некоторым словарным повторением, но я переведу тебе его ошибки слово к слову.

52

Нет (англ.).

53

«Топографические опыты Парижа» (фр.).

54

Фотограф Эжен Атже (1857–1927) оставил богатую коллекцию снимков Парижа, запечатлевших улицы, людей, витрины, детали архитектуры, дверей, решеток и лестниц города. (Прим. пер.)

55

За этим следует пауза в письмах между мной и твоим отцом на шесть месяцев. Кстати, слова о том, что английский твоего отца «кривоват», это прикраса, которую мы можем назвать преувеличением. Само собой, тут мы видим еще один пример беспримерной скромности твоего родителя. Его английский был и остается превосходным, как и его французский с испанским. «Мало кто может потягать с ним силы в мастерстве владения языковыми талантами!», как огласил Каддафи в своей поздравительной речи, когда твоему отцу вручали фотонаграду в Ливии пару лет назад.

56

Хуари Бумедьен (1932–1978) – алжирский военный и политический деятель, один из лидеров антиколониальной борьбы в регионе, с 1976 по 1978 г. президент Алжира. (Прим. пер.)

57

Твой отец троекратно повторил в одном письме «Счастье мое не описать». Понимаешь теперь, какое неописуемое счастье принесло ему твое рождение? В тот вечер, когда он вернулся из больницы после твоего рождения, он пребывал в райском воздушном пузыре. Он ведь рассказывал тебе, как всю первую ночь усаживал свое тело к кухонному окну, смотрел на пустоту двора, со слезами на глазах поднимал стакан и заводил «Isn’t she lovely» Стиви Уандера? («She» он подменял на «he»). А что в разговорах с тобой он больше внимания уделял разочарованиям, которые ты ему принес, так об этом он наверняка жалел. Тут случается еще одна пауза в нашей корреспонденции с твоим отцом. В это время туристическая сфера в Табарке начинает подрастать. Я подтягиваю мою карьеру от главного по кухне до главного по бассейну и дальше до организатора танцевальных конкурсов. В параллельном моему шведском времени твой отец проводит титанические попытки раздуть свою фотографическую карьеру.

Пока твоя мать возвращает силы после твоего появления, твой отец проводит время в ресторане на Род-мансгатан. Он чистит зелень ковра от жевательных резинок, до блеска натирает унитазы от блевотины, охотится под гардеробной стойкой в поисках однокроновых монеток. По вечерам он ассистирует Райно с проявкой антрекотов, поправляет свет и контраст на рыбных супах и десертах. В выходные он причесывает свои кудрявые локоны, надевает берет и направляет свои шаги в Гамла Стан и на Хорнсгатан, проходит одну галерею за другой. Два заготовленных альбома фотографий лежат у него в портфеле. Его пальцы опускаются на ручки дверей, звонки сигнализируют, одетые в черные поло галеристы в очках с большими пластмассовыми оправами встречают его нервную улыбку, листают альбомы, мычат в знак удовлетворения и принимают его самодельные визитки. Они хвалят его талант. Обещают возможное сотрудничество. Но… перед самым его уходом, естественно, задают самый витально важный для всех шведов вопрос о его национальном происхождении. И голос твоего отца сообщает им со все большей усталостью, что это незначительно для его фотографических амбиций. Галеристы извиняются и обещают скорейший телефонный созвон. С легким сердцем твой отец едет домой к своей жене и сообщает: «Скоро моя карьера рванет галопом!»

Не странно ли, что твой отец, который в дальнейшем будет демонстрировать неверие всем и всему, кажется, по-настоящему верит словам галеристов? Может быть, желание верить было в нем так велико, что никаких альтернатив не оставалось? Потому что знаешь,