Монтикор. Молчание тигра - Юнас Хассен Кемири

Вот папы, пригнувшись от вихря, поднимаемого винтом машины, обмениваются рукопожатиями с президентами и широкоплечими генералами. Вот они восходят на трибуны, приветственно машут ликующим толпам, обещают ввести новые антидискриминационные законы, результатом которых станет волна отставок, а предприятия, где людей подвергают дискриминации, самоликвидируются, и президенты аплодируют, генералы командуют дать праздничный салют, народ ликует, а папы платком вытирают со лба струящийся пот, войска стоят навытяжку с рукой на сабле, когда пап проводят к лимузину и усаживают на заднее сиденье студеного, как холодильник, салона.

А вот папы на тренировке в освещенном лампами накаливания зале. Папы тягают железо, едят макароны из овсяной муки, колотят кулаками до пота по мешкам с песком, к которым приклеены эмблемы движения СШШ («Сохрани Швецию шведской») и физиономия Берта Карлссона. Папы берут мерную ленту двойной длины, чтобы измерить бицепсы и бедренные мышцы, они смазывают маслом свой «Глок», подпиливают пули (аккуратно-аккуратно), чтобы добиться нужного разрывного эффекта. Папы учат сыновей, где какие болевые точки в кунг-фу, и показывают смертоносные удары и захваты пальцами. Папы без промаха стреляют по чучелам скинхедов и, собравшись группой, выходят на охоту на бритоголовых и на шведских демократов, и уж конечно они отловят того самого чертова засранца из богатых южных предместий Стокгольма именно в тот момент, когда этот Лазермен на пике своей безнаказанности тычет красным огоньком в прохожих и наверняка хохочет при виде чурок, которые в панике валятся плашмя на велодорожки, в кровь царапая себе подбородки.

И смотрите-ка! Вот папы возвращаются домой, открывают двери своих студий, но не для того, чтобы фотографировать собачонок, теперь они документируют правонарушения полиции в отношении чурок, снимают вахтеров-расистов и налоговые махинации шведских демократов. Или нет? Чем же на самом деле заняты папы все это время? Ты понятия не имеешь.

Поймет ли читатель, если вышестоящий отрывок никак не относится к действительной реальности, а скорее к твоим фантазиям? Поймет ли читатель, что твой отец никогда НЕ ЖЕЛАЛ оставить свою семью, а был принужден к этому видоизменениями шведского общества? Поймет ли вообще кто-нибудь хоть что-нибудь в такой истории, которая не их собственная? Сомнения начинают грызть у меня в груди. В последующие месяцы твой отец содержал себя тем, что фотографировал туристов на пляже в Табарке на полароидную камеру. Он приготавливал себя к поездке домой. Он думал о твоей матери. Если ты ломаешь свою голову над тем, как он позволил себе сепарироваться от Перниллы, я должен сообщить тебе: конечно, ему не хватало твоей матери. Больше, чем кого-либо. Во всей вселенной нет ни одной женщины прекраснее и умнее, чем она, такое его глубокое убеждение. До сих пор. Но в том-то и заключается трагедийная правда жизни, что любая любовь в один из дней трансформируется в нормализованную рутину. Даже такая любовь, которая начинает с земледрожания, рукодельных небесных огней и громких криков мужчины, который ночь за ночью входит в свой пайот со словами: «Ее зовут Бергман! Пернилла Бергман!» Даже такая любовь, которая крушит стены в порошок, только чтобы иметь возможность к существованию. В один день ты просыпаешься, и человек, от которого у тебя язык нервозно прилипал к нёбу и пот выступал от вожделенности, вдруг стоит с потяжелевшими бедрами и обвисшими грудями перед туалетным зеркалом и с жуткой гримасой на лице чистит нитью между зубами. В один день ты просыпаешься, а прекрасный юноша, который цитировал стихи в свете факелов и палил костер жизни, чтобы видоизменить Искусство, вдруг стал корпулентным фотографом низколапых мопсов. Таков трагедийный ход жизни, и такие мысли посещали твоего отца в приготовлении к поездке домой.

Но вот что наконец заставило твоего отца набраться мужества и ретироваться назад – письмо от твоей матери. Она писала, что задушила в себе ярость и порционно поняла резоны бегства твоего отца, но что развод теперь неизбежен. Она писала также, что волнуется за тебя. Ты проводишь слишком много ночного времени в блужданиях по городу. В одну ночь тебя транспортировали домой два полицейских, которые обвинили тебя в метровагонном вандализме. В своих телефонных беседах с друзьями ты все больше эксплуатируешь сильный акцент в шведском, а с приближением 30 ноября твоя мать переживала, что ты захочешь соучаствовать в традиционных конфликтах расистов с антирасистами.

«Прошу тебя. Приезжай домой, чтобы мы смогли оформить развод. А ты смог здраво побеседовать с сыном». Твой отец запаковал чемоданы, глубоко решив для себя, что он наконец возвращается домой. Я пожелал ему благополучности и помахал рукой на прощание. Само собой, я бы непромедлительно остановил его, если бы знал, к каким трагедийным последствиям приведет его визит…

На дворе девяносто третий, и папа уже полтора года как пропал без следа. Скоро 30 ноября. Главный праздник расистов. Они пройдут факельным шествием прямо перед королевским дворцом и возложат венок к памятнику Карлу XII. Они будут славить лазерменов и партии «новых демократий», будут горланить патриотические песни и сплевывать снюс, зиговать и топать берцами и сапогами. В нашем городе! В папино отсутствие ты вырос и объявил войну. Организация Чурки For Life основана, и ожидание слишком затянулось. Теперь мы против них, мы – неподдающиеся определению креолы всех помесей, порубежный люд, который не рассортируешь по полочкам в профсоюзы. А они? Они ищут опору в простом делении на черное и белое, они хотят защитить «древнюю-свободную на мифы плодородную»[129].

Место, которое некогда было «Студией Сильвия», а позже Ателье Кристера Хольмстрёма Аббаса Кемири по фотографированию домашних животных, превращается теперь в центр собраний Чурок For Life, штаб-квартиру организации, где встречается новое поколение солдат, которые НИКОГДА не выберут для себя папину предательскую дорожку. Именно здесь происходит воссоединение всех со всеми: жителей окраин с ребятишками центральных районов, проституток-феминисток и активисток с дредами на голове, уличных головорезов с домоседами, анархистов с сапатистами[130], негрил со шведилами, черномазых с бледнорожими, сербов с хорватами, курдов с турками (!), иранцев с арабами и с евреями (!!). И все по одну сторону без ненависти к самим себе.

Место, которое некогда было гнусным ателье для съемки домашних питомцев, превратилось теперь в нечто намного, намного большее.

Напиши ты мне… Понимаешь ли, как комически было то, что вы в своих амбициях редуцировать вашу шведскость начали приписывать национальной валентности решающий вес? Ведь что может быть более «шведиотским», чем сшивать людей с их национальностью? У кого это получается лучше, чем у шведов? И кого расисты обожают больше, чем тех, кто дефинирует мир как их и нас? Кто может быть