Монтикор. Молчание тигра - Юнас Хассен Кемири

странным и почему считает, что ведущая передачи о животных на первом канале должна ему ответить, когда он комментирует пищеварение гиен или раздражается из-за очевидного дилетантства оператора. Братья только иногда смотрят на него с испугом, чаще просто с любопытством, а если им нужна помощь с уроками, идут за ней к тебе. Потому что папа принимается рассказывать о том, что Магдалена была подружкой Иисуса, а Иисус, фигурально выражаясь, был вроде как первым в истории фотографом, а ученики – его лакеями-невидимками, они для него были то же, что ассистенты у фотографа, они сняли Иисуса с креста, оттащили тот камень, ну вы помните, и в целом все в жизни можно объяснить с помощью фотографов. И ассистентов. Но несмотря на перемены в папе и несмотря на его упрямое нежелание показаться врачу, он ни разу не позволяет себе ударить маму. И не трогает даже волоска на головах младших братьев, такой ошибки он не допустит. Зато случается, надо наставить старших на путь истинный, и чаще всего папа сначала пребывает в отличном расположении духа, мурлычет какую-нибудь мелодию из рекламного ролика, сидя перед теликом, а потом его настроение стремительно меняется, никто не успевает среагировать, и тут он неожиданно атакует с быстротой рептилии, чаще словами, а иногда затрещинами, втолковывая тебе, что никакие твои старания не изменят того факта, что ты навечно позор семьи, потому что проводишь время в компании негров, мерзких рабов, вонючих потных обезьян, а должен бы время свое проводить со шведами из Эстермальма, которые играют в теннис и на рояле. Но нет, ты будешь в баскетбол играть и гробить свою жизнь с публикой с городских окраин, с мерзкими жирными индусами и обезьянами, папа выплевывает слова, а ты просто принимаешь их в себя, потому что знаешь: папа умолкнет, как только кончится рекламная пауза и продолжится очередная серия «Дерзких и красивых», а еще знаешь, что на самом деле не папа говорит все эти обидные слова, папы нет, его украли, и виновата в этом Швеция.

Четыре недели спустя папа пропадает в прямом смысле. Мама сначала злится, потом тревожится, потом стервенеет, потом в слезах обзванивает друзей, потом снова злится, снова тревожится, а потом наступает душераздирающая тоска, которая стирает румянец с ее щек и заставляет ее сесть на таблетки, которые помогают ей хоть как-то вернуть сон, но настолько замедляют движения, что иногда ей нужно четверть часа на то, чтобы выкинуть помойку в мусоропровод. Студия сгорела, а папа собрал свои потрепанные чемоданы, оставив у себя за спиной семейные обязанности.

Думаешь, твой отец целил своей поездкой получить люксовый отдых или визитировать филеи туристочек? Фигушки! Эта поездка была обязательным условием для выживания твоего родителя! Видоизмененная Швеция напугала его до ночного плача, у него появились прежние тики, и до вандального взлома он каждый день видел собственную кончину. После пожара получилось так, как будто он был тогда прав. Он хотел остаться ради вас, но… не мог. Можешь ли ты простить его?

Я четко помню предрассветное утро 1992 года, когда снова увидел образ твоего родителя. Я провел ночь в том месте, где в будущем открылся мой отель. А тогда работа остановилась на несколько месяцев по мотивам финансового дефицита. С рвением сторожевой собаки я контролировал, чтобы никакой ночной криминал не украл мои стройматериалы. Я спал во временно построенном домике, и любой щелк и треск будил меня из сна. И вдруг на восходе – топот чьих-то шагов. Ага, кирпичный криминал, подумал я, притянул в руки палку и закрался тихим шагом во двор. Рядом со стеной, лимитировавшей участок от улицы, бродила бородатая тень, и первая мысль у меня в голове была, что это один из бездомных табарских попрошайцев. Я вскинул палку к небесам и заорал «СТОЙ!» Секундой позже я понял мою промашку. «Будешь меня вот этим атаковать? – улыбнулся твой отец и поставил на землю свой чемодан. – Куда бы я ни поехал, везде со мной эскорт драматизма».

Я был сильно доволен заново видеть твоего родителя. Даже если он удивил меня из-за своего подросшего живота и кустистой бороды. Аббас рассказал, что планирует устроить длинную паузу в Табарке, и я, естественно, пригласил его визитировать мой перманентный дом. В последующие недели мы проводили время в регулярной ностальгии. Твой отец детально описал мне, как его студия доросла в фотографических кругах до национально знаменитого фотоателье. Он рассказал о своем штабе ассистентов, о своей приватной дружбе со многими интернациональными фотографами и сообщил об интересе шведских журналов к его фотосессиям с разными знаменитостями вроде Ингмара Бергмана, Курта Улсона[127] и Эдди Мерфи.

– Ого! – импонировался я. – Почему же ты тогда не можешь вернуть мне мои капиталы?

– На рассвете любого предприятия витально важно заново инвестировать прибыль. Твой отель тоже должен последовать этим принципам.

– Как же ты получил этот внезапный успех?

Твой отец почесал свою дикорастущую бороду и гордо заявил:

– Я следовал за тем методом, которому научили меня мои кумиры. Я создал артистическое фотографическое имя и дрессировал мышцы моего языка до идеального прононса местного языка.

– И… Какое же у тебя теперь имя?

В этом месте твой отец перешел на английскую мелодичность:

– Кристер Хольмстрём Аббас Кемири, this is my name, photography is my game[128].

– Кристер Хольмстрём?..

Твой отец кивнул.

– Ого, Кристер – это, наверное, еще и имя с сильной христианской традицией, – снова импонировался я. Твой отец не понял моего комплимента и нахмурил морщины на лбу.

– На что ты намекаешь своим языком? Почему это я не могу сформулировать себе собственное имя? Почему это метод Капы не может стать моим?

Я усмирил мой язык, чтобы случайно не максимизировать странное раздражение твоего отца.

По вечерам мы бродили по набережным Табарки, где растущая туристическая коммерция начала предлагать верблюжиные катания длиной в пять минут в аккомпанементе с фотографическим документированием на полароид. Мы проходили мимо старого отеля «Мажестик», чей экстерьер выглядел тускло и затерто в контрасте с большими отелями, которые белыми рядами зубов выставились вдоль морского берега. Мы проходили мимо прилавков, где торговали плюшевыми верблюдами, футболками с надписью «Coca-Cola», декоративными кальянами и экстремально колорированными открытками. Твой отец с широко открытыми глазами высматривал все встречные фигуры, так что в конце концов я спросил у него:

– Чей взгляд ты там ищешь?

– Я? Да ничей… Просто нотирую все видоизменения. Мир все-таки странный. Здесь в Табарке продают копии дисков Майкла Джексона и футболки с «Грязными танцами». А в Стокгольме мой сын