Монтикор. Молчание тигра - Юнас Хассен Кемири

– Что?!

– Ничего, – обрубил твой отец, прекратив на этом разговор.

А в Стокгольме осталась мама с тремя сыновьями, которых надо воспитывать, остался старший брат, который этой весной станет взрослым. По-настоящему взрослым. Ты берешь на себя ответственность, ты мужчина в доме. Ты объясняешь братьям, что вы с ними теперь Динамичное трио, потому что на пап полагаться нельзя, а в нашей семье приходится рано принимать на себя ответственность. Вместе с братьями ты ездишь в Шерхольмен за покупками, учишь их, где какой хлеб брать, показываешь, как без обмана платить за все, кроме чеснока, который ты, согласно доброй семейной традиции, уносишь в кармане куртки. По пути домой ты втолковываешь братьям: Для нас, шведов, которые не похожи с виду на шведов-блондинов, действуют особые правила, для нас No points for second place, второе место не считается, мы всегда должны быть на первом, поняли? Братья синхронно кивают, и вы продолжаете свой путь домой, чтобы испечь придуманный вами вариант ленивого блина в духовке, в который вдоль края вы подкладываете порубленную мелко шоколадку. Ты забираешь заболевших братиков с занятий, позже срока возвращаешь кассеты с фильмами в видеосалон и даже сам спускаешься в стиральную комнату в подвале дома, хоть тебе иногда мерещатся там привидения, а, засыпая, ты до сих пор слышишь голоса. Но и голоса в скором времени становятся другими, из пугающего шепота призраков они превращаются в основу для историй, которые ты начинаешь записывать за ними; лежа на боку в своей кровати, ты слушаешь рассказы голосов, всю жизнь эти голоса нагоняли на тебя страх, не давали спать, будили посреди коридора, куда ты вышел во сне, и вот только теперь ты понимаешь, что они могут сгодиться для чего-то полезного. Придумывание историй помогает держать фантазию на привязи, а когда становишься взрослым, у тебя уже нет времени на то, чтоб быть рассеянным, взрослые сыновья должны помогать мамам ехать в приемный покой больницы, когда измученный стрессом желудок у мам не выдерживает, и мамы падают лицом на кухонный пол, и еще взрослые сыновья всегда рядом, всегда ободрят, когда мамы дают слабину, прошепчут слова поддержки и пообещают, что папы совсем скоро вернутся домой, что они никак не могли забыть свою семью. Ведь правда же? Но почему же тогда он не звонит? Почему не пишет? На эти по-детски сложные мамины вопросы нелегко ответить, у нее царапина от падения рядом с виском, мама закрывает глаза, когда ты обрабатываешь рану, кусочек ворса застревает в уголке, и где-то глубоко внутри тебя растет нестерпимая злость на папину способность приходить и уходить, когда вздумается. В тот самый момент, когда он больше всего нужен здесь.

Недели обернулись в месяцы, а твой отец все так же безвозмездно делил мое жилище в Табарке. По ночам он сольно бродил по улицам города. Возвращался на рассвете с замутневшими глазами. Даже здесь, на старой родине, его не оставляли в покое ночные демоны. Иногда я думал у себя в голове такую мысль: «Из трех возможных родин у него как будто бы не осталось ни одной».

Твой отец презентовал собой меланхолию той глубины, которую я никогда прежде не наблюдал. У меня складировалось чувство, что для своего перманента (физического, а не парикмахерского) он избрал себе Тунис. Параллельно с этим он тосковал по своей семье, и тоска тянула его назад. Как-то ночью мы совершали долгий променад под аккомпанемент шумных туристов в пляжных барах и аккуратного плеска воды вдоль берега.

– Прости мое молчание, Кадир. Но я должен сказать откровенно. Последние эпизоды моей шведской жизни не были такими уж эйфорическими, как я тебе их резюмировал.

– Не хочешь поделиться своими проблемами?

– Их слишком много набралось. Но я могу попробовать. Обеспечивать семью финансами за счет художественной съемки оказалось труднее, чем я себе проектировал. Мне пришлось фотографировать домашних питомцев, чтобы выжить. Сначала моя жена жаловалась на перманентный дефицит капиталов, потом вместо этого она стала жаловаться на перманентное максимизирование моих рабочих часов. Никто из родственников моей жены не смеется больше над моим трюком с хрустом пальцев. Шарифа каждое лето поджидает подросшую финансовую помощь. В последнее время меня одолевает тяга к алкоголю. К тому же Швеция сильно видоизменилась с тех пор, как лишилась Рефаата и Пальме. Десяток шведов с нешведским экстерьером были прострелены этой осенью и весной. Расистские атаки растут с регулярным постоянством. Страна, которая всегда протягивала руку поддержки, кажется мне, теперь вытягивает вверх средний палец. Или грозный кулак.

Тут мы остановились постоять несколько секунд в тишине. Твой отец продолжал:

– Но самую большую тревогу аранжирует во мне мой сын.

– Который из них? Старший? Но ведь он никогда не доставлял никаких проблем, кроме скоро растущих ног, широкого корпуса и сильного аппетита на сладкое?

– Он тоже поменялся. Он упрямо хочет проводить время с детьми других эмигрантов. Его тело играет в баскетбол и сторонится моих предложений игры в теннис. Его уши слушают негритянский хип-хоп, и он загрязняет свой шведский сленговыми недоразумениями.

– Зачем?

– Не знаю. И параллельно к этому он обвиняет меня в том, что я взял для своего фотографического псевдонима «шведиотское» имя.

– Может быть, он просто проживает свой подростковый бунт?

– Нет. Его душа словно изменилась. Он читает автобиографию Малькольма Икса, и знаешь, какой подарок он попросил на день рождения? Карту Туниса из золота, чтобы носить на шее. Он не захотел учиться экономике и называет меня предателем «арабских идеалов». Один раз он цитировал Коран мне в лицо. Ты можешь такое понять?

– Коран? Твой сын? Но… Он же шведее картошки… Его арабский скорее инновативно комичный, чем полноцельно академичный. Как такое приключилось?

– Не спрашивай меня. Я не знаю. Но в этом НЕТ моей вины. Я постоянно декламировал ему важность шведской интеграции и рискованность сообщения с другими эмигрантами. В особенности с неграми. Я внимательно следил за собой, чтобы не делать больших акцентов на его происхождении. Я не раз предостерегал его от выбора политического пути. И все-таки именно в этой грязи он и хочет пачкать себя. Он где-то ходит до поздней ночи, вдруг обзывает Швецию расистской страной и планирует в будущем переезд в Тунис… Он безумен. Говорю тебе, безумен.

– Мне больно слышать.

– Мне больно видеть.

Нашу паузу молчания вокалировали мелодии предзакатных птичьих криков.

Потом Аббас произнес:

– Одно по крайней мере гарантируется.

– И что же? Что ты вскорости вернешь мне мой кредит? – пошутил я.

Твой отец посмотрел на меня с