Монтикор. Молчание тигра - Юнас Хассен Кемири

на пол, и как вы после этого с хохотом выскочили наружу, и ты помнишь, как начинаешь моргать на переходе всякий раз, когда зеленый свет гаснет и зажигается красный, и ты помнишь, как все светофоры в городе вдруг обрели совсем другой смысл, и как однажды, когда вы шли вечером по Норрландсгатан, рядом с тобой затормозил автомобиль и ты вздрогнул при виде красного света фар, а секундой позже тебя охватил мучительный стыд.

ТОЧНО те же эмоции переживал и твой отец! Но почему же вы никогда не сообщались друг с другом о вашем совместном страхе? Почему никогда не устраивали дискуссий про него? Твой отец стал регулярно запирать замок в двери студии, прятался среди реквизита, отменял заказы, он находил себя парализованным, как во сне. Он перестал функционировать, но не мог объяснить, почему. В некоторые вечера он все же выходил из дома и отправлялся на свои променады. Несмотря на свой страх ночных теней в бежевых плащах и с прицеленными красными огоньками. Все было лучше, чем проводить бессонные часы в одиночной борьбе с атакующими мыслями. И вполне возможно, сидела в нем и какая-то абсурдная часть, которую он не сможет никогда дефинировать, но которая почти что ждала прямой конфронтации. Больше он почти ничего не запомнил о той осени.

И ты помнишь январь 1992 года, и подростковые ощущения: лоб ноет от выскочивших на нем прыщей, кожа на ладонях стерлась от привычки дрочить. Папины контуры становятся совсем размытыми, папы теперь тренируют балетные па, папы в трико прыгают сквозь горящие кольца, папы фотографируют зверюшек и благодарно улыбаются аплодирующей публике.

Папы не могут решить, на чьей они стороне.

Папы трусливые предатели.

Папы приходят, папы уходят, и только мамы всегда остаются.

Потому что лишь когда папа начинает блекнуть и исчезать, ты вдруг по-новому открываешь для себя маму. Мама словно материализуется внезапно из своей безвестности. Мама, которая по-настоящему брала на себя всю ответственность, мамина невидимая борьба, которая все делала возможным. Это мама удерживает оборону, мама никогда не сдается и никогда не предает. Но теперь она стала уставать, и бывает, ты слышишь, как она плачет в спальне, а бывает, она обследует карманы папиной куртки, а как-то раз спрашивает, не думаешь ли ты, что у папы есть любовница. Но мама продолжает держать все под контролем и показывает слабину, лишь когда папа у себя в студии или уходит на эти свои долгие «променады».

Почему это «променады», а не променады? На что это ты намекаешь? Детализируй лучше вот так:

«Мысль о том, что у моего отца могли иметься параллельные любовницы, разумеется, совершенно немыслима, это все равно что восход солнца на западе или некомический Бенни Хилл».

Гм… эта формулировка заполнила бы меня гордостью в начале нашей книги. Но сейчас она заполняет меня грустью. Подбери ее себе, если хочешь.

Лазермен все так же сидит, притаившись со своим лазерным прицелом, на балконе кинотеатра, на переднем сиденье автомобиля, позади фонарного столба. Вон он, видишь… Нет, вон там! Все время где-то сбоку, позади тебя, и временами тебе кажется, что ты сходишь с ума. 22 января выстрел в щеку получает студент Эрик Бунгкам, а днем позже водителю автобуса Чарльзу Длакаме стреляют в живот, и сразу вслед за этим выстрелом в затылок ранят экономиста Абдисалама Фараха, а потом стреляют в инженера Али Али, и НУ ПЕЙЕСТАНЬ, ЛАЗЕРМЕН!!!

ВСЕ кругом знают, что это заговор, по городу идут слухи, что это не лазермен, а целая банда лазерменов, группировка расистских бойцов, которые объединились со службой безопасности СЭПО, полицейским спецподразделением Норрмальма и чертовой потаскухой Сильвией, чтобы хорошенько напугать всех чурок и выдавить их из Швеции. Папа сидит и молчит, и теперь есть только ты, Мелинда, Имран и Патрик против всего мира, вы против них или нет, нахрен эти ВЫ, это МЫ, МЫ идем по жизни, идем вместе, МЫ исключение, МЫ вместе плюем на их правила и на разложенный по полочкам порядок и на рассортированное по профсоюзам общество, МЫ подрываем их страсть все классифицировать, потому что мы не шведы и не иммигранты, мы те, для кого им никак не найти бирку. Наши папы родом из Чили, мамы шведские политики из партии умеренных консерваторов, а мы родились и выросли в собственном доме в Тэбю. Наши родители химики из Нигерии, наши сестры самые сильные в мире телохранители и защитники, наши папы шлют нам дорогие шелковые блузки из Сингапура. Мы родились в Пакистане, у нас очки в стальной оправе, красная бандана в клеточку, и мы мечтаем стать первым в мире рэпером, читающим рэп на белуджийском. У нас папы из Туниса и мамы наполовину шведки, наполовину датчанки, а сами мы не шведы и не арабы, мы что-то еще, что-то третье, и понимание того, что для нас не существует обычной общности, приводит нас к мысли создать свой порядок, собственный профсоюз, новую общность, у которой нет границ, нет истории, креолизованный круг, где все смешалось, комбинировалось и взаимно пропиталось. Мы напоминание им о том, что их время сочтено. Мы те, кто берет и коверкает ваш мерзкий язык. Мы те, кто никогда не смирится с языком, который построен так, чтобы отсеивать нас (и в котором к тому же самая красивая часть груди называется «соском»). Мы прём там, где вы ходите, мы берем верх там, где вы торжествуете, мы жарим там, где вы занимаетесь любовью, мы говорим «легавый» там, где у вас «офицер полиции», мы разгораемся ярче, пока вы ржавеете, мы взлетаем ввысь, пока вас тянет в трясину, мы сидим на спинках скамеек и сплевываем на тротуар целые озера, пока вы сидите там, где положено и вздыхаете, мы те, кто понимает, что баскетбольная майка именно так и называется, а вопрос «есть что почитать» совсем не про книжки, а у хорошенькой цыпочки есть красивая фигурка и нет никаких перьев и вообще никакой родословной. Мы – будущее! И эти последние слова произносит Мелинда, она улыбается своей сияющей улыбкой, демонстрируя блестящие десны, и ты помнишь ее силуэт в сумерках на баскетбольной площадке со свалявшейся афропрической и потертым гребнем в волосах, холод такой, что вы играете в варежках с отрезанным верхом; совсем недавно Файола, сестра Мелинды, умерла от рака, ей было двадцать два, и Мелинда редко говорит о ней, но даже рак ставится в вину Швеции, и Мелинда все чаще повторяет слова, сказанные ей Файолой, в основном это цитаты из