Монтикор. Молчание тигра - Юнас Хассен Кемири

что уже понял правила, и подхватывает с лету, не забывая шепелявить: Ну да, вот только твоя мама была у меня на выходных, и она такая жирная, что фиг бы я ее из дома вытащил, если бы не выманивал «сникерсом» и не смазал косяки маслом. А Мелинда вторит им: Да обе ваши мамы такие жирные, что они в ширину такие же, как в высоту! И ты тогда: Не парьтесь, у вас у ВСЕХ мамы такие жирные, что им присвоили собственный индекс! И Имран на это: Заткнитесь вы, скоты, у вас у всех мамы такие жирные, что у них талию экватором меряют! И ты: Слышь, ты, сволочь, твоя мама такая страшная, что, клянусь, я ее как-то увидал и подумал, типа, ну ни хрена себе… страхолюдная… уродина!

На несколько секунд зависает полная тишина, а потом они разражаются хохотом: ФУУУ! Ты продул, бро, признай, что выбыл!

И продолжают турнир по всем правилам. Патрик говорит, что у Мелинды мама настолько тупая, что ее даже с панели уволили, а Мелинда, что у Имрана мама такая страшная, что ей надо жить в зоопарке, а Имран, что у мамы Патрика зубы желтее масла, а Мелинда, что у мамы Патрика зубы, как шахматная доска, на что Патрик сдается, подняв обе руки ладонями вперед. Имран, почуяв запах победы, кричит, что мама Мелинды такая жирная, что он потерял наручные часы у нее в жировых складках вчера, когда ублажал ее пальцами, а Мелинда тянет, Мелинда на волоске от проигрыша, Мелинда выбита из седла… У Мелинды помутнение и она брякает что-то про папу Имрана, который продает индийские шлюхошмотки из полиэстера.

Имран вдруг поднимается на ноги, глаза сверкают лазером из-под очков, атмосфера за мгновение из шутливой накаляется до сверхсерьезной. У Мелинды срабатывает рефлекс, и она вскакивает, потому что невозможно драться сидя, начинается шквал религиозных оскорблений про мусульманских выродков и дебилов католических, и плевать на твоего Мухаммеда, и в жопу твоего Папу, и ты шлюшка сомалийская, а ты урод, хренов писюн индусский, и вы с Патриком встаете между ними, но Имран уже снял очки, а Мелинда уже встала в стойку, и вот следует первый удар, за ним ответный, ты кричишь тише-тише, но оба угрожающе глядят друг на друга, дыхание у обоих сбилось, как у ныряльщиков, они вот-вот сцепятся, и ты вдруг слышишь собственный вопль: ВОЗЬМИТЕ СЕБЯ В РУКИ! БЛИН, ДА МЫ ЖЕ БРАТАНЫ! Твой голос эхом отдается среди домов-коробок, пара птиц вспархивает с деревьев, и Мелинда с Имраном осекаются, а ты повышаешь голос, и теперь, по прошествии времени, ты не совсем уверен, что там говорилось, но ты помнишь, что из тебя вдруг выплеснулись все те мысли, которые ты обдумывал и, может, даже не успел до конца сформулировать, и ты кричишь, что враги это враги, а друзья это семья, а братья это братаны, а сестры, они как братья, и мы должны стоять непоколебимо и не дадим себя рассорить, потому что расистов только больше становится, а чертовы бритоголовые тусуются под мостом в Гамла Стане, а нацики оккупируют город каждый год тридцатого ноября[111], и тут две стороны: мы против них, вы что, не понимаете?! Белые против черных, шведилы против чурок, и вот честное слово, если чурка ссорится с чуркой, он же хуже самого мерзкого Берта Карлссона[112], нам нужно перестать драться друг с другом, нам нужно объединиться и сеять любовь. И всякий раз, когда вы видите чурку, который проезжает мимо на крутой тачке, «мерсе», «бэхе» или «ауди», вот честно, нельзя нам никогда разыгрывать из себя шведил и завидовать, надо просто поднять в воздух кулак и показать респект, потому что расистам только этого и надо, чтоб мы друг с другом дрались, а мы этого не делаем, блин, да, кулак в знак респекта покажем, даже если это какой-нибудь жадный иранский барыга на «Фольксвагене Пассате», неважно вообще, иранец, ассириец, поляк – чурка есть чурка! Пожмите друг другу руку.

Друзья смотрят на тебя, а ты сам не понимаешь, откуда у тебя этот крикливый голос, только знаешь, что ты вдруг из обычного парня превратился в кого-то гораздо более важного, ты дипломат ООН, ты Малькольм и Ганди в одном флаконе, ты реинкарнация Улофа Пальме. Потом они начинают хохотать, сдаются, тыкают тебя в бок кулаком, и Имран говорит: Дай пять, пророк! А Патрик говорит: Хренов Лютер Кинг! Но говорят они это с огромной любовью и полным респектом, и Имран с Мелиндой мирятся и оба говорят «сорри»[113], а когда в сумерках вы прощаетесь, ты чувствуешь, что все вы внутренне стали немного старше.

И вот сейчас, пока пишешь эти слова при плохом свете в гостиничном номере в Гётеборге после творческого вечера в библиотеке Хёгсбю, ты задним числом силишься и не можешь понять, почему пап всегда защищают, а мам поливают грязью. Может, оттого что папино положение и так чересчур хрупкое, чтобы подвергать его испытаниям.

А может, оттого что ваши папы были вашими вечными кумирами и это никогда уже не изменится ☺?

Напиши ты мне вот что… Ты, конечно, волен формулировать мысли свободно, но… Шведский в той части, что выше, кажется мне менее гладким, чем в предыдущих частях. Это ты специально так или недоглядел?

В параллельном этому времени я тогда осознал, что положение твоего отца требовало от него больше, чем он хотел признавать. Он боялся, что близящийся кризис в Швеции станет угрозой для его студии. Параллельно тому он нотировал, что шведы все еще смотрят на него с подозрением во взглядах. Несмотря на успех, они все оценивали его в перманентном старании предугадать его действия. Ему все еще угрожали тесные сети стереотипов, и в понимании всего этого я простил ему опоздание с оплатой моего одолженного ему капитала. Эх, разве не трагедийно прозрачны все те люди на наших жизненных путях, которые не бетонируют наши стереотипы?

Я дал себе слово никогда не становиться тем человеком, кто не прощает ошибки, которые другие люди совершают в минуты слабостей. И как божественная награда, мою амнистию призировала удача в покере: сначала я отыграл мои долги, потом я подрастил выигрыш до заметных размеров, а в один вечер я вернулся домой с капиталом, адекватным для инвестирования в участок земли, на котором я с юных дней планировал построить мой отель!

На дворе девяностые, осень, и весь мир обратил взгляд на Ирак из-за вторжения союзников. Скоро ты