Монтикор. Молчание тигра - Юнас Хассен Кемири

– Что я никогда не репетирую ошибку моего отца. Я не позволю политике встать между мной и сыном.

На этом месте мы оставим двух друзей там, где они стоят, просевая песок между пальцами ног, пока динамики пляжных баров скандируют «А-ла-ла-ла-ла-лонг» группы Inner Circles, а красное солнце отправляется ко сну в Средиземном море.

А в Стокгольме осталась еще и лучшая в мире бабушка с сигаретой в мундштуке и сеточкой нежных морщинок вокруг глаз, которая, разозлившись на то, что кто-то посмел замарать помещение, принадлежавшее ее супругу и зятю, начинает патрулировать район вокруг сгоревшей студии. В те дни, когда она не разъезжает по округе на своей «Тойоте» в поисках злоумышленников, она помогает разгребать помещение. Ты, Имран, Мелинда и бабушка вместе беретесь за дело, начисто оттираете пятна сажи и растаскиваете обломки. На свалку отправляется все, кроме тех вещей, которые, может быть, удастся починить, а папки с негативами вы складываете в подсобке. Сотни серий фотографий в формате крохотных вывернутых наизнанку картинок, силуэты собак и хомячков, змей и попугаев.

В бабушкином гараже вы берете оставшуюся от других ремонтов краску и все вместе перекрашиваете интерьеры студии, и ты помнишь, как тебя потрясает бабушкина неиссякаемая энергия. Старушка в заляпанных краской «биркенштоках», с двумя рядами жемчужной нити вокруг шеи, оборачивается вдруг семидесятишестилетней революционеркой, в которой пробудилась жажда борьбы. Бойцом, который никогда не сдается, который теперь, похоже, сожалеет обо всех своих обвинениях в адрес папы и его лености. Твой отец хороший человек, я это всегда говорила. И это совсем непросто, если человек приехал из страны третьего мира, попал сюда, и ему приходится разбираться в наших обычаях. Но он хоть попытался, за это он заслуживает похвалы. Все остальное время она делится с тобой воспоминаниями о своей жизни с дедушкой, о том, как они встретились на той свадьбе в шхерах, когда она только недавно приехала в Швецию, и какой дедушка был стильный, и как чуть не боднул ее, когда нервно дернул головой, кланяясь ей, и как сделал комплимент ее брошке. И ты слушаешь и спустя какое-то время перестаешь разыгрывать интерес, тебе становится по-настоящему интересно, потому что очень многое в дедушкиной жизни напоминает твою собственную: все идет по кругу, и да, конечно же папа несмотря ни на что – хороший папа, и да, конечно же несмотря ни на что папа старался изо всех сил. Ты заставляешь себя понять папины действия, ты защищаешь папу в бесконечных баттлах, которые ведешь сам с собой, ты говоришь, что папе вообще-то нелегко пришлось, и я могу его понять, и я обещаю, он совсем скоро вернется, и я то, и я се, и тут понимание, и там понимание, и ты всю свою жизнь, черт возьми, проявлял понимание, ты проявлял понимание к идиотам-чуркам, которые без конца жалуются на Швецию, и понимание к идиотам-шведиотам, которые жалуются на чурок, что те присосались к социальным благам, и понимание к арабам, которые ненавидят иранцев, потому что те вечно хотят казаться лучше всех остальных чурок (но только если не надо, чтобы тебя посчитали как чурку по какой-нибудь квоте), и понимание к иранцам, которые ненавидят арабов за вековой срач, и понимание к сербам, которые ненавидят боснийцев, и к боснийцам, которые ненавидят турков, и к туркам, которые ненавидят курдов, и к курдам, которые ненавидят всех, и ко всем, кто ненавидит цыган, и единственные, кого тебе немного сложно понять, это черные африканцы, потому что они как-никак стоят ниже всех в чурковской иерархии, но, в отличие от цыган, кажется, никогда никого не ненавидят в ответ, и ты понять не можешь, почему же их не привлекает возможность использовать ненависть как движущую силу. Ведь что ни говори, а нами движет ненависть, думаешь ты, когда помещение студии отремонтировано и выкрашено в свежий голубой цвет, а папа все не появляется.

Проходит шесть месяцев.

А потом ты прощаешься с пониманием, говоришь привет ненависти, и у тебя случается приступ стыдливости, если кто-то спрашивает тебя о папе.

Ты серьезно? Ты правда хочешь написать в книгу о своем отце с «приступами стыдливости» за него? ПРИДАВИ это СЕЙЧАС ЖЕ! Мы оба должны быть готовы к компромиссам. Я, к примеру, могу представить, что ты возмутился, когда я позволил себе сделать про тебя этот вот комментарий:

«Коран? Твой сын? Он же шведее картошки».

Эта фраза отреставрирована. Теперь я говорю:

«Коран? Твой сын? Он же шведее селедки!» Так она звучит для тебя адекватнее?

Пока у твоего отца была пауза в Табарке, я часто вступал в посредничество и пытался убедить его ретироваться в Швецию.

– Давай же, мой друг. Хотя бы позвони им! Оппонируй на их письма! Свяжись хоть со старшим сыном, я же вижу, как тебе больно от его потерянного отношения к тебе!

Твой отец ничего мне не отвечал. И тогда я анонсировал то, что должно было, по моему подозрению, дать эффект:

– Возвратись в Швецию. Или ты и правда хочешь повторить ту трагедийную ошибку, которую твой отец совершил с тобой?

Через несколько недель после этого твой отец заказал себе обратный вояж в Швецию. Он ментально фиксировал себя на одном: он будет просить прощения у семьи за свое отсутствие. Такой была амбиция твоего отца, и НИЧТО бы его не остановило. Мое прощание он принял с такими словами:

– Мне будет тебя не хватать, но в моих надеждах я надеюсь не скоро еще увидеть тебя снова. Теперь я буду стараться найти себе возврат в семью!

Я пожелал твоему отцу благополучности и помахал рукой на прощание.

Уже в тот вечер он снова стоял у моих дверей с алкогольным амбре и с извинением сообщал, что по пути в аэропорт случилась неудача.

– Что такое? – поинтересовался я.

– Знак судьбы, – ответил твой отец и воздел глаза.

Перекладывание отъезда твоего отца домой повторялось с педантством традиции. Всякий раз знак судьбы останавливал отъезд твоего родителя. Солнце не так сочилось сквозь листву каштана, каштан в кармане с подозрительным стуком бился о монетки мелочи, заголовок в газете что-то предвещал про… каштаны? Параллельно с искренним желанием твоего отца вернуться домой он не мог туда вернуться. Бывала ли в твоем жизненном опыте такая двойственная амбиваленция?

Папы исчезают.

Папы растаяли как дым.

Как ни парадоксально, именно в его отсутствие папино присутствие ощущается сильнее, чем когда-либо.

То вдруг папины силуэты вырисовываются за тонированным стеклом кабины вертолета.