Оллингтонский Малый дом - Энтони Троллоп

на день-два, ее не встревожило. Она обещала не сомневаться в женихе и намеревалась сдержать обещание. Собственно, у нее и мысли не было в нем усомниться. Она огорчалась, когда почтальон приходил без письма, но так, как огорчается земледелец, что долгожданный дождь не пошел и не оросил иссохшую землю, а вовсе не сердилась. «Он все объяснит», – говорила она себе, а сестру Белл заверяла, что мужчинам не понять, как женщины алчут и жаждут писем от любимых.

В Малом доме слышали про отъезд сквайра. В последние дни Бернард редко навещал дам, так что новость они узнали не от него, а от Хопкинса.

– Я правда не могу сказать, мисс Белл, куда хозяин уехал. Он мне не говорит, если только не едет за семенами или за чем таким.

– Он уехал очень внезапно, – заметила Белл.

– Ну, мисс, тут мое дело маленькое. И отчего ему не уехать внезапно? Вольному воля. Я знаю только, что он взял коляску и уехал на станцию. Больше ничего сказать не могу, хоть закопайте меня заживо.

– Хотела бы я попробовать, – сказала Лили, когда они шли прочь. – Вечно он на все ворчит. Интересно, уехал ли Бернард вместе с дядюшкой.

И больше они об этом не думали.

На следующий день Бернард зашел в Малый дом, однако никак дядин отъезд не объяснил.

– Я знаю, что он в Лондоне, – только и сообщил Бернард.

– Надеюсь, он зайдет к мистеру Кросби, – сказала Лили.

На это Бернард только промолчал, но спросил, есть ли вести от Адольфуса. Лили, насколько могла равнодушно, ответила, что сегодня утром письма от него не было.

– Если он не будет писать исправно, я на него рассержусь, – сказала миссис Дейл, когда они с младшей дочерью остались вдвоем.

– Нет, маменька, ты не должна на него сердиться. Я тебе не разрешаю. Пожалуйста, не забывай, что он мой милый, а не твой.

– Но я же вижу, как ты ждешь почтальона.

– Если из-за этого у тебя о нем дурные мысли, я не буду больше ждать почтальона. Да, это дурные мысли. Я не разрешаю тебе думать, будто он что-нибудь делает неправильно.

На следующее утро почтальон принес письмо, вернее, записку, и Лили сразу поняла, что это от Кросби. Она сумела перехватить послание у черной двери, чтобы мать не смотрела, как она ждет, и не увидела ее разочарования, если письма не будет. «Спасибо, Джейн», – очень спокойно поблагодарила Лили добросердечную девушку, подбежавшую к ней с запиской, и, пряча нетерпение, ушла подальше от чужих глаз. Размер записки поразил ее, но содержание поразило еще больше. Там не было ни начала, ни конца. Ни ласкового обращения, ни подписи. Только две строчки: «Завтра напишу подробно. Сегодня мой первый день в Лондоне, и я так вымотан, что не могу писать». И все. Это было нацарапано на четвертушке листа писчей бумаги. Отчего он хотя бы не назвал ее своей дражайшей Лили? Отчего не заверил, что принадлежит ей навеки? Подобные выражения, которые значат так много, выводятся одним росчерком пера.

– Ах, – сказала Лили, – если бы он знал, как я алчу и жажду его любви!

У нее оставалась минута до встречи с матерью и сестрой, и она употребила эту минуту на то, чтобы вспомнить свое обещание. «Я знаю, что все хорошо, – сказала она себе. – Он думает об этом иначе, чем я. Ему пришлось писать в последнее мгновение – когда он уходил со службы».

И она с тихой улыбкой вошла в утреннюю столовую.

– Что он пишет, Лили? – спросила Белл.

– А что ты дашь за то, чтобы узнать?

– Я не дала бы за все и двух пенсов, – ответила Белл.

– Интересно, когда кто-нибудь будет писать тебе письма, ты станешь их всем показывать?

– Но если там есть какие-нибудь особенные лондонские новости, полагаю, ты их нам расскажешь, – заметила миссис Дейл.

– Маменька, а если в Лондоне ничего особенного не происходит? Он, бедненький, в городе всего день, и в это время года новостей не бывает.

– Он виделся с дядей Кристофером?

– Вряд ли. Но он об этом не пишет. Мы узнаем всё, когда вернется дядя. Его лондонские новости заботят больше, чем Адольфуса.

И больше они про письмо не разговаривали.

Однако предыдущие два Лили перечитывала за завтраком снова и снова и, хотя не читала их вслух, пересказывала многие слова и так подробно их комментировала, что мать почти могла бы записать послания целиком. Теперь Лили даже не показала листок, да и отсутствовала, читая письмо, не больше минуты-двух. Все это миссис Дейл отметила и видела, что дочь снова огорчена.

Лили и впрямь была в тот день очень серьезна, однако несчастной не выглядела. Вскоре после завтрака Белл ушла в дом священника, а миссис Дейл с младшей дочерью сели за рукоделие.

– Маменька, – сказала Лили, – надеюсь, когда я буду жить в Лондоне, мы не разлучимся.

– Мы никогда не разлучимся сердцем, милая.

– Ах, но этого будет недостаточно для счастья, хотя, возможно, спасет от полнейшего несчастья. Мне будет хотеться видеть тебя, касаться, ласкать, как сейчас.

И она, подойдя, встала на колени на подушку у ног матери.

– Ты будешь ласкать и голубить мужа и, возможно, деток.

– Маменька, ты хочешь сказать, что бросишь меня?

– Упаси Бог, ангел мой. Не матери бросают своих детей. Что мне останется, когда вы с Белл меня покинете?

– Мы тебя не покинем. Именно об этом я и говорила. Мы будем для тебя такими же, только замужними. У меня должно быть право бывать здесь столько же, сколько сейчас, а за это у тебя будет право бывать там. Его дом должен быть твоим – не холодным чужим домом, куда ты можешь изредка наносить визиты в лучших твоих туалетах. Ты знаешь, что я имела в виду, когда говорила, что мы не должны разлучаться.

– Но, Лили…

– Да, маменька?

– Я не сомневаюсь, что мы будем счастливы вместе – ты и я.

– Ты что-то недоговорила.

– Только одно. Твой дом будет его домом, полным и без меня. Брак дочери – всегда горькое расставание.

– Правда, маменька?

– Не то чтобы я хотела иного. Не думай, будто я мечтаю держать вас дома при себе. Разумеется, вы обе выйдете замуж и оставите меня. Надеюсь, тот, кому ты себя вручаешь, проживет долго, чтобы любить тебя и защищать.

Тут от избытка чувств глаза ее увлажнились, и она вынуждена была отвернуться, чтобы дочь не видела ее лица.

– Маменька, маменька, я не хочу с тобой расставаться.

– Нет, Лили, не говори так. Я не буду довольна жизнью, если не увижу обеих моих девочек замужем.