Оллингтонский Малый дом - Энтони Троллоп

– Белл после замужества останется жить рядом с тобой, ты будешь чаще ее видеть и любить больше, чем меня.

– Я не стану любить ее больше.

– Вот бы она вышла за какого-нибудь лондонца, тогда ты переехала бы в город, чтобы жить ближе к нам. Знаешь, маменька, мне иногда кажется, что тебе это место не по душе.

– Ваш дядюшка очень добр, что позволил нам жить здесь.

– Да, знаю, и мы тут очень счастливы. Но если Белл от тебя переедет…

– То я тоже перееду. Твой дядюшка очень добр, но я порой ощущаю его доброту как бремя, которое не смогу нести в одиночку. Да и что меня будет здесь держать?

Произнося эти слова, миссис Дейл чувствовала, что «здесь» означает не только дом, в котором деверь поселил ее из милости. Не о всем ли мире она говорила? Как ей жить, если у нее заберут обеих дочерей? Она давно поняла, что дом Кросби никогда не станет ей домом, даже временным. Ее визиты будут именно такими официальными, как сказала Лили. У миссис Дейл язык не повернулся бы объяснить дочери, что ее кумир будет негостеприимен к ее матери, однако именно так она читала его характер. Увы, увы, его гостеприимство или негостеприимство для них уже значения не имело.

Во второй половине дня сестры вновь сидели вдвоем, и Лили по-прежнему была серьезнее обычного. Она вела себя так, будто выходит замуж на днях и готовится покинуть дом.

– Белл, – сказала она, – я удивляюсь, отчего доктор Крофтс к нам не заглядывает?

– Он был у нас в прошлом месяце, на матушкином приеме.

– В прошлом месяце! Раньше он находил повод бывать здесь через день.

– Да, когда маменька болела.

– И когда маменька выздоровела тоже. Но я, наверное, не должна нарушать обещание, которое тебе дала. О нем все еще нельзя говорить?

– Я не сказала, что о нем нельзя говорить. Лили, ты знаешь, что я имела в виду, и это с тех пор не изменилось.

– А сколько времени пройдет, прежде чем это изменится? Я надеюсь, когда-нибудь так будет. Очень надеюсь.

– Нет, Лили, этого не будет никогда. Когда-то я воображала, будто доктор Крофтс мне нравится, но то были фантазии. Я точно знаю, потому что…

Она чуть не сказала, что убеждена в этом, поскольку с тех пор чуть не полюбила другого, однако вовремя вспомнила, что другим был мистер Кросби, и прикусила язык.

– Хорошо бы он пришел и сам тебя спросил.

– Нет, он не спросит. Он не задаст такой вопрос, если его не обнадежить, а я его обнадеживать не стану. Да он и не станет думать о женитьбе, пока это, как он считает, опрометчиво в денежном смысле. Ему хватает мужества не страдать от бедности, но ему недостает отваги бедствовать с женой. Я прекрасно знаю, как он на это смотрит.

– Что ж, увидим, – сказала Лили. – Я не удивлюсь, Белл, если ты выйдешь замуж раньше меня. Сама-то я готова ждать три года.

Вечером того же дня вернулся сквайр. Бернард ездил за ним на станцию. Сквайр телеграфировал племяннику, что приедет вечерним поездом, и больше ничего за время поездки не сообщал. В тот день Бернард с дамами из Малого дома не виделся. Он не мог запросто общаться с Белл, не мог, оставшись с ней наедине, обойти молчанием важную для обоих тему, которую не хотел затрагивать, пока все хорошенько не обдумает. Он не знал себя, когда так беспечно приступил к сватовству, не особо заботясь, ответит Белл «да» или «нет». Теперь это не было для него пустяком. Не думаю, что им двигала любовь – подлинная любовь. Однако он с дейловским упрямством желал заполучить то, чего однажды захотел. У него и в мыслях не было отказаться от кузины, однако он по крайней мере убедил себя, что добиться ее – труд, и, возможно, долгий.

Не было у него и охоты говорить с миссис Дейл и Лили. Он боялся, что леди Джулия написала правду – что в ее предостережениях есть по крайней мере доля истины, – и не мог идти в Малый дом, пока все не выяснится. Так что Бернард одиноко слонялся по дому с сигарой во рту, страшась чего-нибудь ужасного, и в коляску, чтобы ехать на станцию, сел почти с трепетом. Как ему надлежит поступить, если Кросби и впрямь совершил то, в чем обвиняет его леди Джулия? Тридцать лет назад он вызвал бы мерзавца на дуэль и они стрелялись бы до первой крови. Сегодня такое едва ли возможно, однако что о нем скажут, если он оставит такую обиду неотмщенной?

Дядя вышел с саквояжем в руке, мрачный, суровый и неразговорчивый. Он сел в коляску почти без единого слова. Рядом были люди, так что племянник поначалу не мог ничего спросить, однако, как только коляска свернула за угол вокзального здания, он потребовал новостей:

– Что вы узнали?

Однако даже на это сквайр ответил не сразу. Он затряс головой и отвернулся, как будто хотел избежать расспросов.

– Вы с ним виделись, сэр? – настаивал Бернард.

– Нет, он не отважился показаться мне на глаза.

– Так это правда?

– Правда? Да, все правда. Зачем ты привез мерзавца сюда? Это ты виноват.

– Нет, сэр, я должен возразить. Я не знал, что он мерзавец.

– Ты должен был узнать его как следует, прежде чем везти к ним. Бедная девочка! Как ей сказать?

– Так она еще не знает?

– Боюсь, что да. Вы с ними виделись?

– Я был у них вчера, и она вроде бы не знала. Может быть, узнала сегодня.

– Вряд ли. Он такой трус, что наверняка побоялся ей написать. Да и кто нашел бы смелость написать такое письмо?

Мало-помалу сквайр рассказал все. Как он побывал у леди Джулии, приехал в Лондон, выследил Кросби в клубе и там узнал всю правду от его друга Фаулера Пратта, мы уже знаем.

– Трус улизнул, покуда я разговаривал с другом, которого он прислал. Это было подстроено, и его счастье, что он скрылся. Я бы размозжил ему голову в прихожей клуба.

На следующий день Пратт явился к нему в гостиницу с извинениями Кросби.

– Извинениями! – негодовал сквайр, пересказывая события Бернарду. – Они у меня в кармане. Низкий подлец, жалкий извивающийся червяк! Я этого не понимаю. Честное слово, не понимаю. Видимо, люди изменились с тех пор, как я близко их знал. Я