Оллингтонский Малый дом - Энтони Троллоп

Дальше он рассказал, как Пратт принес ему письмо и сообщил, что Кросби отказывается от личной встречи.

– Джентльмен любезно заверил меня, что ничего хорошего из этого бы не вышло. «Вы хотите сказать, – ответил я, – что нельзя коснуться смолы и не замараться». Он признал, что тот человек – смола. Он вообще не нашел и слова в защиту друга.

– Я знаю Пратта. Он джентльмен. Я уверен, он не стал бы его оправдывать.

– Оправдывать! Какие тут могут быть оправдания? Нет таких слов, чтобы его извинить. – И сквайр на время умолк. – Честное слово, Бернард, я все еще не могу поверить до конца. Для меня это нечто новое. Я чувствую, что мир изменился и больше не заслуживает того, чтобы в нем жить.

– И он помолвлен с другой девицей?

– Да, с полного согласия ее семейства. Все слажено, и юристы, без сомнения, уже составляют брачный договор. Наверняка, уезжая отсюда, он уже собирался ее бросить. Да я и не верю, что он вообще думал на ней жениться. Он просто коротал время в деревне.

– Отсюда он уезжал с намерением жениться.

– Вряд ли. Если бы оказалось, что я могу и хочу дать ей приданое, он, возможно, женился бы на ней. Однако я уверен, он передумал сразу, как я сказал, что не дам за ней ничего. Ну вот, приехали. Право слово, никогда я не возвращался домой с таким тяжелым сердцем.

Ужинали молча, сквайр горевал гораздо сильнее и гораздо более открыто, чем от него можно было ожидать.

– Что я скажу им утром? – снова и снова повторял он. – Как это сделать? И если я скажу матери, то как ей сказать дочери?

– Вы думаете, он ничего ей не сообщил?

– Насколько я знаю, ничего. Вчера ко второй половине дня он ей еще не написал – так сказал мне Пратт. Я спросил, каковы намерения его бесчестного друга, он ответил, что не знает и что Кросби, вероятно, предпочтет написать мне. Затем он передал мне вот это. – И сквайр бросил письмо через стол. – Прочти его и верни. Теперь он, надо полагать, думает, что для него все затруднения разрешились.

Ужасная задача написать столь гнусное письмо – гнусное не дурными словами, не грубым тоном, не лживым изложением фактов, а низостью того, о чем необходимо сообщить. Есть поступки, которые никак не представить благовидно, грехи, о которых виновник неизбежно говорит как подлец, обстоятельства, которые превращают человека в слизняка. Кросби мучительно заставлял себя приняться за письмо; сразу после второго разговора с Праттом он вернулся домой именно с этой целью, но так и просидел в кресле до поздней ночи, не в силах взять перо. Пратт должен был наутро зайти к нему на службу, и Кросби, ложась спать, дал себе слово написать завтра за рабочим столом. На следующий день к приходу Пратта он так и сидел над чистым листом.

– Вы испытываете мое терпение, – сказал Пратт. – Если хотите, чтобы я передал письмо, напишите его сию минуту.

Тогда, с внутренним стоном, Кросби сел за стол, и слова наконец сыскались – какие уж могли сыскаться! «Я знаю, что мне нечем себя оправдать перед вами… или перед ней. Однако в моих нынешних обстоятельствах правильнее всего будет сказать правду. Я чувствую, что не сделал бы мисс Дейл счастливой, и посему, как порядочный человек, считаю, что долг вынуждает меня отказаться от предложенной чести».

– «Как порядочный человек»! – повторил сквайр. – Клянусь, Бернард, как джентльмен я этого не понимаю. Не могу поверить, что человек, недавно сидевший за моим столом, способен написать такое.

– Как нам с ним поступить? – спросил через некоторое время Бернард.

– Обходиться как с крысой. Попадется под ноги – брось в него палкой, но, главное, берегись, чтобы он не проник в твой дом. Увы, для нас это предостережение запоздало.

– Дядюшка, мы должны сделать что-то еще.

– Не знаю, что тут может быть еще. Есть поступки вдвойне подлые, ибо виновника защищает от наказания сама природа его подлости. Мы должны беречь имя Лили и делать все, чтобы ее утешить. Бедная девочка! Бедная девочка!

Они сидели молча, пока сквайр не взял свечу, чтобы идти в спальню.

– Бернард, – сказал он, – завтра с утра пораньше передай моей невестке, что я прошу ее зайти ко мне после завтрака. Больше ничего в Малом доме не говори. Не исключено, что он написал сегодня.

Сквайр ушел, а Бернард остался у камина в столовой, думая обо всем случившемся. Каких действий по отношению к Кросби ждет от него свет? И как себя вести, если они с Кросби встретятся в клубе?

Глава XXVIII. Правление

Как мы уже знаем, наутро после побега из «Себрайтса», где оставил Фаулера Пратта беседовать с оллингтонским сквайром, Кросби отправился в свой уайтхоллский кабинет. Накануне вечером он снова виделся с Фаулером Праттом; из дальнейшей истории ясно, как прошла их встреча.

На службу он пришел пораньше, зная, что предстоит написать два очень трудных письма: первое – сквайру для передачи с другом, второе – бедной Лили, то самое роковое послание, за которое он так и не заставил себя взяться. Письмо сквайру он под нажимом друга все-таки написал и, как мы уже видели, на взгляд адресата, низостью сказанного низвел себя до уровня крысы в человечьем обличье.

Однако в то утро Кросби обнаружил, что в Уайтхолле его ждут и другие заботы – заботы, которые он нашел бы приятными, если бы мог хоть чему-нибудь сейчас радоваться. Войдя в десять часов в прихожую, он увидел, что собравшиеся там курьеры приветствуют его с более чем обычным почтением. Кросби всегда был в генеральном комитете большим человеком, но есть оттенки величия и оттенки почтения, которые невозможно определить словами, и тем не менее опытный глаз и опытное ухо различают их безошибочно. В кабинете его ждали два служебных послания. Первое, хоть и переданное официально, было помечено как личное и подписано рукой его старого друга Баттеруэлла, уходящего секретаря. «Я увижусь с вами сегодня утром, почти сразу, как вы это получите, – гласила полуофициальная записка, – но я должен первым поздравить вас с пересаживанием в мое старое кресло. Вы найдете его очень удобным, хотя поначалу оно может показаться жестковатым. Должен признать, что оно местами протерлось и нуждается в ремонте, однако вы найдете какого-нибудь отличного мебельного мастера, который придаст ему великолепие, какого не было в мое время. Желаю вам в нем всяческого счастья», и прочая, и прочая. Кросби вскрыл