Избранные произведения. Том 2. Повести, рассказы - Талгат Набиевич Галиуллин

видимо, совершенно отсутствовал дар предвидения, ему и в голову не приходило, что светлое будущее его самого и его детей может как-то зависеть от стакана этой «святой водицы», он чуть пригубил свой стакан и поставил его обратно на стол, посчитав неприличным выпивать на глазах у большого начальства, да и день ещё только начался, впереди дел невпроворот. Вот так, оказывается, и скаковая лошадь может споткнуться на ровном месте. Табеев, даже не прикоснувшись к салатам, к жареным уткам и курочкам, к ароматным беляшам, прикрытым салфетками, откусил лишь половинку зелёного огурчика и кивнул своим сопровождающим:

– Здесь сидит анонимщик, пошли отсюда!

То, что застолье для него не имеет большого значения, понять нетрудно: ведь в соседнем районе также среди сосен его ждёт с такими же беляшами другой местный хозяин.

Через две недели на бюро был рассмотрен отчёт этого «анонимщика» о ходе работ по сбору урожая. Естественно, не сумев пройти этот мост над адом, молодой секретарь так и слетел с высших эшелонов власти. Потом бывший первый работал простым агрономом в одном из колхозов, главы районов всегда обращались к нему за советом, когда готовились к встрече Табеева.

– Ты же его встречал, чем ты его кормил, поил? – спрашивали они.

– Зря не утруждайтесь, – отвечал он, хитро подмигнув, – ему много не надо, всего лишь стакан водки и половинка огурца.

Так что, тот, кто сумел угодить вкусам Табеева, тот жил припеваючи, как сыр в масле катался. Его широкая натура для многих оказалась полезным прикрытием. Например, в те годы в ходу было многозначительное выражение «табеевская дача». Дачи, названные его именем, самому Табееву и во сне не снились, разве что в Афганистане, когда он ходил с автоматом на шее, ему могло присниться что-то подобное. Под видом «табеевской дачи» многие главы районов отстроили себе роскошные особняки в укромном уголке природы, хорошо скрытые от людских глаз. В каком бы районе Татарстана ты ни оказался, после некоторого общения тебе непременно показывали табеевскую дачу, табеевскую пасеку, табеевскую фазенду. Из двух одно – или ты сидишь в любимом табеевском доме, или тебе на него ткнут пальцем. Как правило, этот дом находится у подножия горы, откуда пробивается родник, или это может быть поляна в сосновом лесу или хотя бы пасека.

Секретаря райкома, не сумевшего соорудить «табеевский дом», в то время и за человека не считали. С хозяином, не имевшим своей виллы, разговаривали нехотя, руководство республики в такой бесперспективный район меньше выделяло удобрений, машин, строительных досок, а норму сдачи государству хлеба, яиц, шерсти, молока то и дело повышало. «Дача» держала республику в своих руках, вносила коррективы в планы на будущее, поскольку в тех работах, где бывал Табеев сам, он что-то обещал, что-то добавлял или убавлял, если, конечно, был в хорошем расположении духа, а его проворные помощники на другой же день оперативно доводили волю хозяина до соответствующих инстанций для исполнения. А невезучие «бездачные» районы, стало быть, как медведи зимой, сосали лапу. Выделенное Москвой одеяло в какую сторону ни тяни, оно всё одно и то же, не прибавляется, на всех его не хватает.

Романтичность Фикрята Табеева граничила с наивностью. Мне самому лично довелось побывать в его рабочем кабинете три раза. Может быть, следовало бы сказать «удалось» побывать, это уж история сама подправит. В первый раз я пришёл к нему, когда с большим трудом включённое в план строительство студенческого общежития института было приостановлено. Тогда он мне хорошо помог, позвонил кому следует, справедливость была восстановлена. В следующие два раза я был у Табеева не по своей инициативе, а по вызову, когда меня утверждали проректором, а потом – ректором. Отдел науки и высшего образования считал необходимым предварительно показать меня ему, чтобы заручиться поддержкой первого лица республики. Надо сказать, Фикрят Ахметзянович очень чутко и внимательно относился к Елабужскому пединституту. Ректором института он всегда назначал историков, тех, кто с ним учился в одно время или даже в одной группе, короче, кому он доверял. А может, просто его помощники, заместители старались ему угодить. Оба раза он встретил меня радушно, вышел из-за стола и почтительно поздоровался. Оба раза беседа шла примерно в одних и тех же выражениях:

– Ну что, согласен взвалить на себя этот тяжёлый груз?

– Если доверите, согласен.

– Да я готов все вузы Казани отдать за Елабужский пединститут, очень нужные кадры он готовит для села. Из Казани ведь никого не заставишь ехать в деревню. И что они держатся за этот затхлый городской воздух? У тебя какая специальность?

– Татарская литература, в основном я работаю в области критики.

– Вы, языковеды, интересный народ. Вечно плутаете меж трёх сосен. Одни говорят, правильнее писать «эшлэпэ», другие говорят, нельзя так сильно искажать слово, достаточно – «шлэпэ», третьи считают, лучше оставить русский вариант «шляпа».

Устав от своего монолога, он глянул на меня и неожиданно заключил:

– Вот ты и разберись со всем этим, так сказать, внеси ясность и мне доложи. Пока!

Вот и такого уровня проблемы успевал ставить Фикрят Ахметзянович Табеев, ныне раб Аллаха.

Праздник не длится вечно…

Вам, наверно, ещё не приходилось видеть человека, перепрыгнувшего через глубокий ров в два приёма. Такой прыжок осуществил не какой-нибудь известный спортсмен, а бывший первый секретарь Гумер Исмагилович Усманов.

Это были последние дни работы ХIХ партконференции. Все, и стар и мал, застыв перед экранами своих телевизоров, активно участвуют в её работе. И это понятно, потому что в зале решается судьба страны и партии. На трибуну энергичной походкой выходит руководитель одной из областей страны, скажем, республики. Складная, подвижная фигура, слегка тронутая сединой кудрявая шевелюра, желтоватое круглое лицо, типично татарский подбородок, как бы предназначенный для круглой татарской бородки. Только беспокойство и тревога в глазах выдают ещё не до конца раскрывшиеся стороны его характера. Быстренько проскочив проблемы свободы, права, культуры и экологии, беспокоящие жителей Татарстана, Усманов резко переходит к критике Ельцина, начинает его уговаривать, воспитывать. Потом он почувствовал, что высказывает не свои мысли, поддавшись влиянию посторонних лиц, он встал на скользкий путь, не спасает его даже многолетний опыт работы профессиональным лектором, он не может сохранить непринуждённый тон, мысли путаются, речь теряет логичность, последовательность. Манера рисоваться, делать длинные паузы, придающие речи многозначительность, которые сошли бы на территории Татарстана среди его вассалов, здесь никак не срабатывают. Всё выдаёт отсутствие в нём внутренней убеждённости в своей правоте, духовной опоры, то есть фактически отсутствие собственного лица.

Когда Гумер Исмагилович покидал трибуну, для