Полынная горечь чужбины - Елена Пустовойтова

class="p1">Ольга молчала и слушала. Так все разительно отличалось от желаемого, что сказать о своих ожиданиях было невозможно. Разве если когда будет хорошее настроение, похохотать чтобы. С другой совсем стороны, чем желала, посмотрела на жизнь заграничную. Жизнь сама по себе, наверное, в этой стране лучше, чем в России или даже Европе. Ведь стояли и не колыхались. Ни войн тебе, ни революций. Тихой сапой цивилизация пришла. Вон в оставшихся без прихожан храмах пиццерии и ночные клубы устраивают, и без крови, и без шума.

Журналистов всяких международников повспоминали. Посмеялись: не знали правительственные бонзы, что собкоров аккредитованных нужно было пустить по миру, ими расхваленному, без визиток и без зарплат. И писали бы себе, голубчики, глядя на него не из окон дорогих гостиниц и не из консульских кабинетов, а из квартир, что и плоше хрущевок бывают и за которую всякую неделю платить надо. Враз бы родину полюбили…

Наговорились и наелись. Чем не жизнь? Вино в Австралии хорошего качества, даже самое недорогое. Дорогое, наверное, много лучше, но иммигрант в магазине не качество выбирает, а цену. Чем дешевле, тем лучше. Да и в магазины добрая половина иммигрантов, приехавших на край света не с миллионами, а лишь со своими двоими, да редко кто с головой к ним в придачу, не ходит. Бежит на самый дешевый рынок за продуктами, туда, где и ноги оттопчут и бока отомнут, также, как и дома, — нецивилизованно, да в магазины для бедных, торгующих поношенной одеждой и бывшими в употреблении вещами. Кто лишнее туда сдает, а от кого после смерти осталось. Порывшись в них, можно найти для себя кое-что подходящее, чтобы по трэйнам ездить да полы пылесосить.

Французскими хрустальными фужерами оттуда похвасталась и Марина, которые так весело зазвенели, когда под горячие сосиски все ими дружно чокнулись.

Телевизор

После барбекю пошли в дом телевизор смотреть. Ольга уже и не помнила, когда она это делала. В самолете последний раз. А тут включили — и телевизор в Австралии, считай, на самом краю света, заговорил русским языком. Программа НТВ начала вещание на пятом континенте. Совсем недавно, пояснила Марина. Добавив, что все национальности, проживающие в Австралии, имеют возможность слушать свою программу на государственном радио и смотреть новости из своей страны на государственном же канале…

Демократия.

Ольга так и прилипла к телевизору. Не столько слушала, сколько рассматривала, что там, за репортером, — улицы, лица… Такое родное, такое понятное… Да и как замечательно понимать все из сказанного! Не улавливать смысл, который никак не улавливается, а точно понимать, точно знать.

Не выпускали парней в форме офицеров царской армии из метро. Запрещали им собраться и провести митинг. Грубо оттеснили и запихали в милицейский автобус. Две женщины, явно из проходивших мимо, попали в кадр, старались милиционеров упросить не делать этого. Лица расстроены. А над священником, что пришел вместе с парнями, почти потешились. Оттеснили его от молодых людей и не пустили, как он этого хотел, с ними в автобус. Священнослужитель метался возле — от окон автобуса к дверям. Ряса от быстрых шагов его развевалась. Автобус тронулся, и тот поспешил за ним почти бегом.

Но отстал.

Ох, как поразил репортер Ольгу. Его радость, его торжество, что молодых людей в стране, называвшей себя Россией, одетых в форму русской армии, и унизили, и силу, как к врагам, применили. А время-то новое, не под социалистическими лозунгами сейчас все живут, и свобода слова теми же телевизионщиками уж как сильно расхваливается… Отчего им не дали собраться вместе, сказать то, что они хотели? Ничего не понимала Ольга. Лица женщин и лицо репортера отразили столь большую разницу в оценке происходящего, что поразили ее.

Ох, чем не жизнь, сидеть на диванчике с бокалом вина в руке и смотреть телевизор! Даже картинки интересно посмотреть, если разговор понять не под силу.

После России Америку показывали, Аризону. Скучные пески, пересеченные асфальтированной дорогой, что в великую их депрессию проложена была. Группа — мужчины и две женщины — вылезли из автобуса и побрели прямо в пески.

— Эта, стриженная пожилая, — детектив, — переводил Максим, — им кто-то сказал, что череп здесь видели…

Череп нашли быстро, буквально в десяти шагах от дороги. Лежал почти на поверхности. Через пустые глазницы его было видно, что внутри песок. Сколько лет он так пролежал? С какой войны? Не с войны ли Севера и Юга? Больше там, кажись, никакого горя и не было?

Если бы про Россию сейчас сюжет показывали и череп в руках держали, ой, как бы Ольгино сердце заболело-застрашилось. А в чужом краю так не сжимается — нищие, если есть, так не очень их и жаль, государство-то обязательно им платит. Да и зимы здесь суровой нет. Так пересидят. Да и чего греха таить, сбоку жизни страны иммигрант живет, любой страны и любой иммигрант. Дети его, может быть, уже будут считать новую страну своей, чтобы на чужую беду сердце сжималось, да и на то статистика говорит, что как раз дети иммигрантов в первом поколении и дают стране, опять же, любой, даже самой хорошей, самый большой процент преступников. Но, может быть, во втором поколении иммигранты будут чувствовать себя с народом заодно, а пока… Пока череп, найденный в песках Аризоны, такое же произвел на Ольгу впечатление, как и немногие нищие, увиденные ею в Австралии. Никакого.

Женщина рукой в резиновой перчатке взяла череп и переложила его в черный пластиковый пакет на молнии, который ей услужливо предоставил мужчина. Пакет застегнули и стали переговариваться с кем-то по мобайлу.

— Выясняет, не пропал ли кто в соседнем городке, — снова пояснил бывший доктор. А пока там наводят справки, вызвали полицейскую собаку, чтобы поискала, может, найдет чего еще…

Люди постояли кружком, лениво переговариваясь. Понятно по позам, что они в ожидании. Потом детективщица, заслонив от солнца глаза ладошкой, кивнула на дорогу, по которой катила полицейская машина с мигалкой. Теперь камера следила за машиной — как она подъехала, как притормозила…

Не понимая слов, по-иному Ольга теперь смотрела на все. Более конкретно — на лицо, на глаза, на весь образ, — чтобы без слов понять, что за человек. Что может сказать — умное или глупое…

Полицейский, пожилых лет мужчина, собачонка маленькая, из тех, что в аэропорту Сиднея сумки на наркотики обнюхивает, с вислыми ушами и длинной шерстью на животе. Несерьезная такая. И крупный полицейский в форме, ведя ее на поводке, смотрелся чуть нелепо.

Собачонке дали понюхать