Полынная горечь чужбины - Елена Пустовойтова

Новая Ольгина знакомая оказалась москвичкой. Она уже два года отсидела замужем. Выходила за индейца маури, аборигена-островитянина, из племени очень крупных людей с близлежащих к Австралии островов и Новой Зеландии. Об их размерах в быту говорят совсем ненаучно, что, мол, предки их Кука съели и многих других, неизвестных. Ели из-за того, что верили, что сила съеденного врага обязательно переходит к ним. Вот и поднабрались этой вражьей силы очень даже заметно.

Ольга, когда впервые увидела маури, сразу вспомнила картину Поля Гогена, на которой он нарисовал женщин маури с цветами в волосах на песчаном берегу. Узнаваемо нарисовал, похоже.

Индеец в Москву за Люсей ездил и выбрал ее из десяти претенденток, согласных с ним ехать на край света. Без всякой любви и знания русского языка обошелся. Привез ее в свой дом от хаузенкоммишен с немытыми окнами. Отрыдала москвичка первое время и день, и ночь, говорит, что даже опухала от слез, но приспособилась, высидела два года, получила визу и теперь жениха тоже ищет. Но не из-за визы, а ради жизни достойной и безбедной. Решала эту проблему, как лимитчица из кино «Москва слезам не верит», что ездила в публичную библиотеку для знакомства с коренными москвичами. Так и Люся, чтобы с колированным австралийцем познакомиться, ездила в Мельбурн на престижные конные скачки, собирающие весь цвет Австралии. Для этого и шляпу покупала, и платье подороже. Без шляп дамам на скачках быть не принято. Ходила в перерывах на трибуны, где билеты на места самые дорогие, а значит, и кошельки у сидящих на них толстые. Прохаживалась там взад-вперед. Но никого за один приезд не выудила. На следующий год снова поедет. И Ольгу с собой обещает взять.

Ольга слушала, зная, что все это ей не под силу. И мифическая поездка на будущий год, и фиктивный брак. Все слишком тяжелая ноша. Проживи-ка два года под одной крышей с чужим человеком? Еще хорошо, если он, как мама говаривала, коники не будет выбрасывать, чего, судя по рассказам, не случается. В каком страшном сне приснилось бы ей, что нужно жениха покупать? Да хорошо бы еще подешевле. А то и ноги можно вытянуть, пока его выкупишь. Хоть и вместе с Австралией, а тяжеленько.

Жениху, судя по виду, было за шестьдесят. Прикинула Ольга так, потому что старше ее отца он выглядел. Бизнес у него. Студентам из Кореи в своем доме комнаты сдает. Сдаст и Ольге — за пол цены. Но за такую большую скидку она должна всю уборку по дому взять на себя. И двадцать пять тысяч вперед, а остальные пятнадцать, глянув на нее, разрешил в рассрочку, помесячно.

Иммиграционный агент потирал руки. Видишь, как все хорошо у тебя складывается… Я с тебя за жениха возьму только пять тысяч. Тоже можешь в два приема отдать…

Ох, как смешно стало Ольге. Давно вообще не смеялась, а тут как прорвало. И слова сказать не могла. Дорогое счастье ей выпало, оплатить которое и родительского наследства не хватит. Ее новой знакомой куда легче было. Абориген-то бесплатный был.

Олег и Марина на все смотрели бодро:

— Не ты первая, не ты последняя. Сюда попал — зубами за все хвататься надо. Только больше двадцати пяти не давай. Не на дуру напали. Они считают, что ты ни о чем не знаешь. Еще в прошлом году жениться цена была двадцать тысяч. Ну, пусть в этом на пять тысяч дороже. А то загнули. Сорок тысяч. Это двадцать американских! В России хороший дом можно купить и в хорошем городе…

Ох, и драила в этот день Ольга унитазы и раковины, ох, и чистила. И совсем внимания не обращала на хозяйку, которая по пятам за ней ходила, боясь, что Ольга для отдыха урвет незаконным образом несколько минут из оплачиваемых ею двух часов работы. Или украдет чего.

Год новый

Один к другому нанизались дни, полные суеты и однообразия. Еще протолкалась-прождала три месяца. Первого жениха покупать не стала, а другого, продажного подешевле, не нашлось. То ли в самом деле не было, то ли агенты проучить хотели. Да и к чему цену сбавлять? Товар-то непортящийся. А бесплатного ничего, даже совета, от них Ольга не дождалась. Все их ласковое участие и готовность помочь никак без долларов не срабатывали. Щерятся, щерятся в приобретенной в цивилизации улыбке, ахают и охают, по коленке ласково похлопывают и по плечу ободряюще, а дело — ни на йоту. Только долларами все с мертвой точки и сдвигалось. А дела-то все бумажные.

Жила Ольга, как на сторожевой башне вахту несла, — во все стороны глядела, принюхивалась и прислушивалась. Что за жизнь, как здесь выжить, как за нее зацепиться? А везде трудно, везде сложно. В родной стороне да в другом только городе маята одолела, а при всем чужом, с вывороченными корнями наружу, легко ли прижиться? То-то. Как вышла той зимней ночью из подъезда, как скрипнула-пропела за спиной дверь, так больше и не чувствовала себя ни одной минуты дома.

Да нет, еще раньше это укрепное чувство потеряла — как уехать решила.

Устала, намаялась. Обратно — и стыдно, и страшно. А здесь — и тошно, и трудно. Чужое все, пречужое. А если и здесь жизнь изменится к худшему, к примеру, та же революция, модное нынче по свету явление, произойдет? Поди, совсем невмоготу будет чужое горе на своей шкурке-то изживать, если и чужое благополучие с таким потом дается?

А может же быть такое, что счастье встретишь да вместе с ним и приживешься? Может. Да только Люська зовет на мир еще реальнее посмотреть, сама подалась в проститутки и Ольге расхваливает.

Делов-то. Зарегистрироваться и ходить по гостиницам. И не опасно, и денежно. Это не при сутенере в России. Вся оплата через фирму. И профсоюз свой есть. Совместный с лесбиянками и геями. И каждый месяц медосмотр — кровь сдаешь и все прочее. И никакого тебе нигде даже косенького взгляда — все вежливо и с чувством благорасположения. И еще кеш[42] получаешь. В самый плохой день и то триста долларов имеешь… А если не хочешь по вызовам являться, прямо при фирме ночные или дневные смены. Как тебе удобно, так и попросишь. Если своей одежды подобающей нет, фирма в прокат даст… Любой костюм за семьдесят долларов в день. И с