Полынная горечь чужбины - Елена Пустовойтова

раб на плантации, — день и ночь, сутки прочь. Никаких планов впереди, потому что ничто теперь от нее не зависит. Не жила, а ждала чего-то. Может быть, обещанного иммиграционным агентом, что безвыходных ситуаций здесь не бывает?

Вот и до праздника дожила.

Так выпей винца да поешь домашнего, на мамино похоже, хоть и не из тех продуктов. Обманчивые они здесь, продукты, на взгляд красивые, а безвкусные — мыло мылом.

Храм

Неожиданно из-за январской жары, несмотря на то, что уже и Новый год встретили, прозвучала для нее Маринина фраза:

— Рождество завтра.

Ольга упихивала пылесос в багажник. И верно. Шестое ведь сегодня. Сочельник. Бабуля, родная, когда-то особую кашку с изюмом готовила и обязательно подарочки дарила всем на Рождество. Мама тоже Рождество отмечала. Даже когда сама уже не вставала, попросила Ольгу в тот вечер шампанского за праздник выпить…

Не верила, что умрет, и Ольга тоже…

Ох, прикрутила Ольгу душевная боль, по глазам ударила. Могилки родительские вспомнила. Думала, устроится, деньги женщине вышлет, чей муж в соседней с родителями ограде лежит, чтобы она и за ее родными ухаживала. Адрес узнавала, с собой возит. Что бы то ни было, а к весне выслать надо обязательно…

* * *

Собор был на удивление большой, и народу в нем много. Не битком, но умильно тесно стояли люди. Вошла с робостью, огляделась. У многих женщин, совсем не по-российски, головы шляпками прикрыты. Но так же, совсем так же, как и когда бабуля водила ее с собой в храм, перед распятием рядами горели поминальные свечи, и, торжественно переливаясь огоньками, сияли щедро уставленные круглые подсвечники перед иконами.

Не была она в храме с того самого последнего раза, как бабуля ее за ручку водить перестала. Мама ходила в храм, но изредка и без Ольги. Так что и позабыла, крещеная, как вести себя, как правильно свечу поставить. Вот и робела.

Самые дорогие свечи купила. Заранее все рассчитала — за кого их надо поставить. Да мало получилось. Самым дорогим — за упокой. Да тетушке единственной, да подружке школьной — за здравие. И за себя, горемычную, да за Марину с Олегом.

И весь счет, и вся родня. Судьбинушка небогатая.

Купила свечи, стояла, глядела. Служба еще не началась. Молитву молодой голос читает — ровно, звонко, но и безмятежно, не суетясь словами. Люди по храму неспешно ходят — от иконы к иконе, свечи ставят. Одна бабушка так всем видом своим напомнила Ольге обыкновенную российскую — в платочке и темной долгой одежде, что родной показалась. Так мил и понятен был весь ее облик. Не чета старикам и старухам в шортах, которых она теперь повсюду только и видела. Да и какая может быть радость человеку вместо бабушки получить молодящуюся старуху? Настоящая бабушка должна быть, как ей и положено, — мудрой и доброй, в платочке и долгой юбке. И не в шлепках, а удобных тапочках… И пошла Ольга за ней, как когда-то за своей бабушкой, кланяясь иконам и шепча пришедшее так легко, словно и не уходившее: «Господи, помилуй…»

О родителях помолилась, бабулю помянула, свечи за их покой поставила, едва различив от слез два незанятых места. Сквозь такие же сладкие слезы молила святых и о себе, и о ставших для нее близкими людях, зная сердцем, что всем святым давно про нее известно и что жалеют они ее и вразумят. И с такой радостью, с такой поспешностью прильнула к образу Матери Божией, как будто и Матерь Божия по ней давно соскучилась и так же сладко плачет в своей тоске по ней.

Последняя свеча — Спасу. И Ему все поведала, обойдясь только двумя словами: «Господи, помилуй…»

И очистилась, и размякла душа ее от слез и торжества, разлитого в воздухе храма, словно и не опоена была во всю жизнь свою горечью отравной, зельем отворотным, от всего родного и укрепного.

* * *

…Песок пел. Если и не пел, то издавал звуки настоящие, отчетливо слышимые, отзываясь ими на каждый шаг. Можно было даже вытанцевать на нем какую-нибудь мелодию. А если еще подпевать себе вслух — очень даже точно получалось. Впервые она видела такое и веселилась. Было необычно радостно просто идти по нему — горячему и музыкальному.

А потом — из горячущего песка да в воду. Ха!

Волны налетали упруго, хлестко, с брызгами окатывали ноги и, слизнув с них песок, вздохнув, уползали, чтобы через минуту с той же неутомимостью хлынуть на край земной, пробуя его прочность.

А вокруг — на обе распахнутые руки — просторы морские, и небесная красота сливается с безбрежностью океана. И ничего не может помешать этому: ни далекие белые лайнеры, ни разноцветные треугольники парусов, рассыпанные по всей синеве морской, ни белые виллы в зелени деревьев, напоминающих сосны, но с ветвями почти с геометрической точностью расположенными на их мощном и долгом тулове, ни огромные, немного ленивые, зависшие прямо над океаном лайнеры, идущие на посадку, ни стаи суетливых чаек, ни рассыпанные по волнам фигурки серфингистов, ни заполонившие пляж люди… Все в этом безбрежье так красиво, так покойно и так необъятно, что закричать от восторга, разбежаться и раствориться во всей этой красоте, выплеснувшись на берег белой пеной.

Эх! Как бывает безмятежно-торжественно на душе у человека, когда он красоту земную вокруг себя замечает! Такую, которую и взглядом не охватить, и ногами не измерить, хоть всю жизнь бреди по песчаной кромке берега…

Родительских денег оставалось еще и на билет, и на маленький домик в хорошем российском пригороде. По интернету знакомый Олега смотрел цены на недвижимость в России. В ином месте и за три тысячи американских дом из трех комнат купить можно. С огородом. Без него никак. И чуть-чуть на одежду еще останется. Без зимней дома не обойтись.

Отговаривали и обзывали, пугали и холодом, и голодом, и бандитами, и взрывами. Но что они могли, избравшие вместо жизни зал ожидания, сказать такого ей, которую Сам Господь проэкзаменовал и перевел в другой класс? И в классе этом все до боли родное: никак не забываемые на чужбине глаза бродячих собак, и бабушки с натруженными руками, сидящие с краю базара с пучочками зелени, и могилы родительские, уже явно заросшие, и дети беспризорные, хоть одного бы накормить…

Да и сама жизнь, в которой все — все! — и горе, и праздник, свое родное. Брести — не перебредешь.