Хроники странствий петербургского художника - Наталья Александровна Веселова

мне успокоиться. Утром пришла мама Тамары, Розалия Степановна. Тамара познакомила нас, и мы решили втроём поехать на кладбище. Оставив новорожденных девочек под присмотром старшей дочери Татьяны, мы отправились в довольно удаленный район на окраине Омска, на одно из местных кладбищ. В середине ноября в этих краях уже давно зима. Холодный и пасмурный день окрасил все в мрачные черно-белые тона. По неглубокому ещё снегу, лавируя между редкими берёзами, мы приближались к Виталькиной могиле. Обе женщины, отплакав своё, перегорев этой болью и «привыкнув» к ней, как к броне, держали себя стоически. И лишь меня колотила крупная дрожь. Мне казалось, что все это происходит не со мной… Я с трудом верил в реальность происходящего. Издали я увидел скромную типовую вертикальную плиту с овальной фотографией на ней. Эту фотографию моего друга я хорошо знал, может, даже это я его снимал когда-то. Тамара варежкой смахнула снег с плиты, бережно прикоснувшись к Виталькиному лицу на эмалированной табличке… Горько склонила голову в своей старомодной шляпе Розалия Степановна. Оледенев, но не чувствуя холода, я смотрел на эту картину в оцепенении. О чем я думал тогда, стоя у могилы единственного друга, с которым столько было общего, столько испытано и пережито?.. Он вырос сиротой, не знал родителей, был трудяга, был предан искусству и своей семье, был добр со всеми, великодушен, независтлив… Всем, буквально всем, он был обязан самому себе, своему упорству и целеустремленности… Неужели это все делало его беззащитным перед лицом этого мира с его злом, не смогло защитить от несправедливости, совершившей свой суд руками убийцы? Ну, почему его? Почему именно его? Я молча обращался к Богу и не мог найти ответ, а понять Его замысел о моем друге я был бессилен. Но кажется, тогда я понял, что искусство, которому мы слепо служили, вовсе не панацея от мирового Зла, укоренённого в каждом отдельном человеке во веки веков. Да, мы не были тогда верующими людьми, хотя и были крещены, но не могли, не готовы были принять порядок вещей таким, каким его воспринимает церковный человек, с его абсолютным упованием на Бога и Его верховную волю… Но разве свет искусства, красоты, которому мы поклялись служить, разве он не мог защитить нас от предательства судьбы? Собственные грехи… Да, они у нас были, как, вероятно, были и у наших далеких, неведомых нам предков, возможно, творивших зло, но неужели это могло стать причиной Таких беспощадных ударов Судьбы, словно это было возмездием, и карой за что-то?

Стоя перед Виталькиной могилой под зимним небом окраинного Омского кладбища, со стучащими от холода зубами и онемевшим сердцем, я, наконец, понял, что моя жизнь с этого момента должна полностью изменить своё русло, и мысль, что каждый из человеков фатально беззащитен в жизни, если не обречён, уже никогда не покидала меня… Возможно, ценой своей короткой жизни Виталий полностью перевернул моё сознание, развернув его в сторону Бога и Его высшего произволения… Одеревеневшими руками я достал фотоаппарат и попросил Розалию Степановну сфотографировать нас с Тамарой. Многие не любят этого делать. Но мог ли я не оставить память об этом моменте на пленке моей жизни, жизни без моего единственного друга… Я встал на колени и обнял холодный камень над Виталькиной могилой…

Сейчас, 42 года спустя, когда, кроме меня, нет в живых никого из тех, кто стоял в тот день у одинокой могилы моего институтского друга, я смотрю на эту фотографию и вспоминаю все, что передумал и переоценил в себе в те трагические дни, ставшие поворотными в моей личной Судьбе. Нет, я, конечно, делал ошибки и в последующем, мне по-прежнему приходилось «держать удар», цепляясь за эту жизнь, заблуждаться, влюбляться, может быть, исключая безрассудство молодости и, наверно, не знаю к счастью или огорчению, оставаться самим собой, быть внутренне свободным и хранить эту свободу до сегодняшнего дня… С годами пришло понимание того, что все в земной жизни, как и в творчестве, предопределено велением Божьим. Моя личная трагедия 1978 года научила меня чуткости и осторожности, а также умению ценить простые человеческие отношения, ставя их выше собственных амбиций и уж тем более всяких материальных благ… Сейчас, я как бы вообще отпустил свою жизнь на волю Бога, изредка помогая ей своим избирательным усердием в любимом деле. И так называемые удары судьбы готов принимать как заслуженное наказанье, попущенное Господом…

В тот день Тамара, по моей просьбе, привела меня в Виталькин институт, показала мне его мастерскую… Печатный станок… Знакомые атрибуты нашего ремесла. Рисунки Микеланджело и Рубенса… Как все знакомо, но как больно… Я улетал на следующий день. Тамара решила проводить меня в аэропорт. Мог ли я отказать ей в этом? Она стояла на ветру, с оголенной головой, с бледным лицом и грустными, исчерпанными пережитым, глазами, пока я шёл по пустынному полю на посадку…

Псковские встречи и расставанья

Заповедник. Евтушенко. Вишневое варенье

1968 год. Конец июня. Михайловское. В один из дней среди нас, студентов-графиков, прошёл слух, что в Заповедник приехал Евтушенко. И не откуда-нибудь, а из Лимы, столицы Перу, где он недолго находился в качестве спецкора какой-то из газет. Старов предложил Гейченко устроить его встречу с нами, студентами и будущими художниками. Лично мне это очень понравилось. Я был поклонником его поэзии, в институтской библиотеке перечитал все его вышедшие на тот момент книги. Его поэзия будоражила, насыщала как глубоко личными переживаниями поэта, так и освещала большой и заманчивый мир нашей общей огромной страны, который я только начинал открывать для себя. И вот такое везенье – увидеть своего кумира близко, совсем близко. Сама собой явилась мысль достойно встретить поэта нашей современности, а конкретно – послать в Пушгоры за водкой и хлебом и соорудить стол. Последний сделали из трёх-четырёх струганых досок, поставленных на табуреты, кто-то где-то нарвал зеленого лука. На большее, по причине нашей финансовой скудости, мы были неспособны. И вот, в назначенный час, где-то днём, мы стали ждать Евтушенко. После получаса вынужденного ожидания кто-то крикнул – идут! Все высыпали на улицу. В конце Михайловской поляны мы увидели идущих к нам Гейченко и рядом с ним Евтушенко. Они приближались к нам и, по мере их приближения, наше нетерпеливое любопытство стремительно возрастало.

И вот уже Гейченко представляет поэта нам и, оставив его, незаметно уходит.

Примолкшие, хотя и возбужденные, мы садимся за стол, во главе которого усаживается поэт. После недолгой паузы, во