Хроники странствий петербургского художника - Наталья Александровна Веселова

время которой Евтушенко своим характерным прищуром осматривает каждого из нас и всех вместе, наиболее смелый и жаргонистый из нас, Витя Марков (Маркиз), скривив губы в характерной для него саркастической полуулыбке, полуироничным тоном просит поэта почитать что-нибудь. Поэт принимает вызов и без всяких предисловий начинает медленно декламировать одно из своих длинных стихотворений, незаметно наращивая темп и замечательно артикулируя. Внезапно прервав чтение, тянется к налитому стакану с водкой и смело выпивает её. Скривив рот, продолжает чтение и, внезапно оборвав его, обводит всех своим высокомерно-смешливым взглядом. Чтение производит впечатление на нашу компанию, раздаются жидкие одобряющие аплодисменты, преимущественно женской половины нашей малочисленной группы. Водка туманит кое-кому мозги, и вскоре тот же Маркиз, осушив свой стакан, войдя в свою роль вульгарного заводилы, своим высоким хихикающим голосом снова просит поэта почитать «стишки». В его просьбе чувствуется нечто снисходительно-пренебрежительное. Небрежно произнесенное слово «стишки», видимо, оскорбляет Евтушенко. Он внезапно встает и дает понять, что покидает нашу не слишком подобающую компанию ценителей его поэзии, но прежде, чем сделать шаг к двери, обходит наше застолье и пожимает всем руки… Так закончилась моя первая, но не единственная встреча с любимым поэтом, у которого было, есть и останется много преданных поклонников его поэзии и преданных ему же врагов… С тех пор пройдет четверть века, рухнет любимая поэтом Родина, Советский Союз, где он стал кумиром многих, настанут новые времена, за моей спиной и в душе останутся целые материки человеческих судеб и необъятных пространств, и тогда произойдёт моя вторая личная встреча с любимым поэтом-шестидесятником, а вместе с ним и с молодостью… Это будет в допутинском Питере, году в 98-м. Евтушенко уже жил в Америке, но временами залетал на историческую Родину: Сибирь… Москва… Питер…

Однажды осенью моя сестра Алла подарила мне навязанный ей на работе билет на поэтический вечер Евтушенко в Питере, в ДК Общества слепых на Петроградке.

После его не очень успешного выступления (было мало народу) я запросто зашёл в холодную гримерку, где поэт находился один и приходил в себя. Я представился и, помнится, произнес какие-то приятные для него слова по поводу его выступления. И вдруг, отринув всяческие условности, предложил ему посетить мою мастерскую, находившуюся в десяти минутах езды на автомобиле. Для пущей убедительности я пригласил его на чай из самовара. Я в то время работал над своим антитоталитарным циклом, и мне интересно было услышать его мнение. Видно было, что поэт утомлён, но неожиданно он согласился на моё предложение, прибавив, что поедет, если только чай будет с его любимым вишневым вареньем. Я быстро смекнул, что у меня есть большая банка крыжовникового варенья с добавлением вишневых листьев, которое мастерски варила моя теща. Я пообещал ему варенье, и он оживился.

На моем «Москвиче» мы быстро доехали до старинного дома в конце Большого проспекта Петроградской стороны, у Карповки, и, перейдя улицу, вошли в арку. Предстояло подняться по довольно непрезентабельной и мрачноватой черной лестнице на седьмой этаж, где в мансарде находилась моя мастерская. Евгений Александрович уверенно, хотя и с передышками, преодолевал высокие ступени и марши, задерживаясь на площадках и неся в правой руке вешалку со своим костюмом для выступлений.

Евтушенко и Дудин

…Мы вошли в мою мастерскую. Пригласив Евтушенко в большую комнату бывшей коммунальной квартиры и оставив его одного с большими рисунками углем (которые я называл черно-белыми фресками), я быстро вскипятил электросамовар и, накрыв стол на двоих, вернулся в мастерскую. Евтушенко стоял и, казалось, всматривался в мои работы. Он молчал, лицо его было задумчивым. Я посмотрел на него подумал: а что он может сказать о том, что изображено на моих огромных подрамниках? Он, написавший «Бабий яр», «Танки идут по Праге», о жертвах сталинско-бериевского террора, о распаде страны, давшей нам многое… Ведь он сам рассказал об этом с исчерпывающей полнотой и с великой гражданской страстью, и комментировать самого себя, даже в форме советов и выражения своего мнения по поводу, было бы неуместным, если не смешным. Я почувствовал это и, не дав проявить уставшему поэту эту чуждую ему роль комментатора, пригласил его к столу, к пышущему самовару и любимому варенью его и его матери. Он с удовольствием пил свежезаваренный чай, с лица его медленно сползала усталость и озабоченность. Он с видимым удовольствием пробовал моё «вишневое» (крыжовниковое) варенье, и по его потеплевшим, зажегшимся глазам я видел, что угодил ему…

Через час-полтора ему предстояло выступить в «Октябрьском». Я не раз видел и хорошо понимал, как он выкладывается на своих выступлениях, будучи непревзойденным декламатором собственных стихов, и потому не пытался обременять его разговорами. Может, поэтому я не напомнил ему о той далёкой по времени встрече с нами, будущими художниками, в июне 1968 года в Михайловском, с прощальными рукопожатиями…

В дверь мастерской постучали. Это сопровождавшие поэта лица разыскали нас и напомнили Евгению Александровичу о его предстоящем выступлении. Он встал из-за стола и, поблагодарив, крепко пожал мне руку, цепко всмотрелся в меня и, заторопившись, покинул мастерскую со своими спутниками… И только проводив любимого поэта, я вспомнил, что даже не сфотографировался с ним на память, тем более, что фотоаппарат висел на стене, рядом с нашим столом… Но не беда, жизнь любит импровизации…

А пробужденная память моя вновь возвращает меня в лето 1968 года.

Я уже упомянул здесь, что то памятное лето было изнуряюще жарким, в самом прямом смысле и, проходя за день не один километр по обширной территории Заповедника, мы сильно уставали. Даже перейти огромную Михайловскую поляну, возвращаясь «домой» с тяжелой экипировкой художника (папки, этюдники и т.д.) было нелегко, да ещё на вечно голодный желудок. Теперь, с высот своего духовного возраста, я понимаю, что великий и беспечный озорник и повеса Александр Сергеевич, он же Сашка (как он сам себя называл), вошёл в нас навсегда чувством непереносимого голода и нестерпимой болью наших молодых измученных ног… Нам надлежало воскресить все приметы его пребывания в здешней ссылке, скорее, похожей на целительный профилакторий, где можно было остепенить себя, привести в порядок свои молодые нервы и сосредоточиться для творчества. И, по моему убеждению, молодой Александр блестяще реализовал такую редкостную, подаренную ему Судьбой возможность. И надо благодарить Господа за такое попустительство.

В то лето неутомимый Гейченко отыскал и привёз в Заповедник большие камни, на которых, по его замыслу, нужно было вырубить тексты указателей и цитаты из Пушкина. Эта работа была поручена нашим ребятам-практикантам. А вырубал в