Хроники странствий петербургского художника - Наталья Александровна Веселова

камне по нашим эскизам тогда ещё начинающий, рано ушедший из жизни скульптор Кубасов, находившийся в то время в Заповеднике. Впоследствии, не раз приезжая в Заповедник и натыкаясь на эти придорожные камни-указатели, я вспоминаю нашу работу и то памятное лето.

Не забыть мне и о том, как я сидел с карандашом и бумагой в келье летописца в Успенском монастыре, ощущая спиной и сердцем могилу Пушкина. Древний монастырь тогда ещё временно не был монастырем. Богоборческие власти превратили его в культурный центр, часть общемузейной экспозиции, подменяя естественную и ещё не угасшую тягу к вере слепым поклонением Пушкину. Не тогда ли зазвучал авторитарный слоган «Пушкин – наше все», намекающий на слепое поклонение личности и ставящей её выше Бога? К сожалению, эта черта атеистической богоборческой эпохи так резко врезалась в сознание подавляющего большинства оглупленных людей того времени, что скрытно и явно обнаруживает и будет обнаруживать себя в сознании не одного поколения россиян.

Рисуя и представляя себе склоненного над рукописью пожилого ученого монаха Пимена, выводящего старинным уставом записи о происходящем в монастыре и вне его событиях, мог ли я представить тогда, что и мне всю мою долгую жизнь в миру, по сути, предстоит быть летописцем нескольких эпох Русской истории, создавая с просветительскими целями огромные монументальные исторические композиции для городских площадей и заводов советской эпохи, а позднее – историческую хронику своих странствий по огромной стране, Руси-России, с её сложной судьбой, в её всегда смутные и переломные времена, в которых довелось жить и участвовать своим художническим трудом?..

Несколько раз рядом с Гейченко мне доводилось видеть Дудина, большого нашего поэта и великого гражданина своей многострадальной Родины. К тому времени я уже был задет его гражданской поэзией и тем обстоятельством, что он в годы Финской войны служил и был дружен с Борисом Пророковым, большим и близким мне по духу художником гражданского плана. Иногда, впрочем, я замечал его, одиноко бродящим среди Михайловских нив. Высокий, прямой, с закинутой назад гордой головой с характерным профилем, он был погружён в свои мысли, и было видно, что его пребывание «рядом» с Пушкиным, в его поэтической вотчине, очень важно для него. Казалось немыслимым подойти к нему и потревожить его в такие моменты. А ведь хотелось… Но что я мог сказать ему, мальчишка-практикант с папкой в руке?

И опять Судьба была милостива ко мне. Прошло без малого четверть века, и однажды великий поэт Дудин сам пришёл ко мне в мастерскую на Петроградке. Причём, по своей воле и с глубокой заинтересованностью, которая читалась в по-орлиному зорких глазах поэта… Как он узнал обо мне? Ведь мы не были знакомы… Возможно, он услышал обо мне по телевизору или радио двумя годами раньше, в 1990 году, когда я провёл свою первую большую персональную выставку в Музее истории Ленинграда, имевшую большой общественный резонанс. В ту нашу первую встречу я сознательно не говорил с ним о своих композициях, работа над которыми была изнурительно тяжела для меня, и я хотел хоть на время освободиться от этой тяжести. Дудин почувствовал это и был очень тактичен, казалось, и ему хотелось освободиться от чего-то тяжелого, что поселилось в нем. Он сказал, что разыскал меня через своих знакомых художников и решил встретиться. Я и не знал, что он питал особое расположение к художникам и сам неплохо рисовал, оставив мне на память свой автошарж… И все-таки я волновался – что скажет он мне, о чем мы будем с ним разговаривать? Всемирно и всенародно известный поэт и общественный деятель, друг всех поэтов СССР – и я, простой русский художник… Правда, после моей выставки ко мне приходили многие – и немцы, и итальянцы, был даже атташе по культуре итальянского консульства, написавший мне на подаренной им книге о Данте: «Игорь, ты вулкан»… Многие искали знакомства со мной, интересуясь, что я пью. Но Дудин… Не соизмеримая ни с кем величина…

Я вспомнил 1968 год, тихое Михайловское, уединившегося, отрешенного поэта с гордо запрокинутой головой… И вот я вижу его на площадке моей чёрной лестницы, постаревшего, но такого же прямого, с острым взглядом молодых глаз… «А мы, оказывается, с вами соседи», – приветливо улыбаясь, произносит он… И я вдруг вспоминаю, что он, как и я, – петроградец, живёт на Малой Посадской улице в красивом писательском доме. Сколько раз я проходил мимо него! Сейчас там висит мемориальная доска…

Наш контакт сразу налаживается. Я приглашаю его к себе. И какая-то легкость окрыляет меня. Я чувствую в нем глубоко родственную мне душу, и это придаёт смелости и ещё больше окрыляет. Предложив ему чаю и усадив за стол, я вдруг вспоминаю 1968 год и Михайловское, где впервые увидел его близко, и свои тогдашние чувства. Признаюсь в любви к его поэзии. С виду хмурое лицо Дудина теплеет, ему явно приятно слышать мои слова. Он признаётся, что увидел мои работы по телевизору и услышал моё интервью по радио со знакомой ему старейшей ленинградской радиоведущей и журналистом Марией Петровой и захотел увидеть меня. Мы говорим непривычно много и обо всем, но в какой-то момент, я поймал себя на мысли, что это ему несвойственно, что он по природе молчалив, даже замкнут… Что же меня так понесло, как если б это был мой однокашник по Академии? Но я видел, что Дудину интересно слушать меня, и это придавало мне уверенности. Я рассказал ему о своей любви к Кавказу и, в частности, к поэзии Расула Гамзатова, на родине которого я побывал… Михаил Александрович оживился и поведал о своей дружбе с Гамзатовым и другими поэтами Кавказа, а также о старой дружбе с художником Василием Звонцовым и директором Пушкинского заповедника Семеном Гейченко, о том, что его связывает с этими людьми, и о многом другом. Первая наша встреча оставила в моей душе, благодаря Дудину, много дорогих воспоминаний, и, прощаясь, Дудин взял карандаш и нарисовал на листке из блокнота свой красивый профиль – я поразился точности его восприятия себя…

Мы попрощались, обменявшись телефонами, и я подумал, что это знак вежливости, и я больше никогда не увижу Дудина так близко. Мне показалось, что я перегнул палку, пустившись в, возможно, тяготившие его разговоры, так как он, вероятно, был немногословен и сдержан… Но даже если это было так, то это была очень красноречивая и мудрая немногословность. Вообще, я заметил, что поэты (да, пожалуй, и художники) выговариваются в своих произведениях, и тратить себя на