Сад в Суффолке - Кейт Сойер

Ей вспоминается пруд рядом с домом, где катаются на лодках и куда они иногда ходят с папой. Как-то раз их бумажный кораблик уплыл так далеко, что пришлось доставать его длинной палкой. Клара озирается в поисках чего-нибудь подходящего. Оборачивается, оглядывает землю у ствола дерева. Пяткам холодно и сыро. Она поднимает одну ступню, выискивая местечко посуше, и вдруг что-то происходит. Мир заваливается набок, а из-под второй ноги уходит земля. И ей становится холодно.

Так холодно, что перехватывает дыхание.

Так холодно, что у нее пылает кожа.

Она машет руками и дрыгает ногами, пытаясь отыскать опору, найти, за что зацепиться, куда встать. Нога чего-то касается, но поверхность слишком мягкая, и нога вязнет. А потом Клара замечает, что у нее полный рот воды. Грудь сдавливает, когда она пытается сделать то, что так естественно делала всю жизнь.

Она не может дышать.

Она не может дышать из-за этой боли в носу, из-за этого кулака во рту.

В ушах шумит, как будто где-то далеко бежит бурный поток воды.

Так вот почему ей столько раз запрещали приближаться к пруду. Вот почему ей запрещали подходить к белому заборчику, и она жалеет, что подошла. Она очень жалеет. Жалеет, потому что знает, как расстроятся мама и папа, когда узнают, что она не послушалась. Они больше не будут считать ее хорошей девочкой. А она больше всего на свете любит, когда мама и папа ею гордятся.

А потом ей становится грустно. Потому что мамы и папы нет рядом. Она никогда в них не сомневалась. Она всегда знала: мама и папа не допустят, чтобы с ней что-нибудь случилось. Они ее защитят. Но сейчас происходит что-то плохое, потому что у нее болит в груди, потому что со всех сторон давит огромная тяжесть, потому что ей ужасно хочется спать. А дедуся, думает она, где же дедуся? Где бабуся, тетя Рози, другая тетя из Америки с блестящими волосами, похожая на маму?

Они ведь взрослые. Они должны ее защищать.

Где все?

Интересно, сколько времени она провела под водой. Когда она упала: только что или давным-давно?

А потом ей становится неинтересно. Вокруг смыкается мягкое облако. Сонливость прогоняет холод, замедляет течение мыслей. И за секунду до того, как в голове становится совсем пусто, Клара понимает, что ничего страшного не случилось.

Что теперь все будет хорошо.

Эпилог

Клара всегда говорила, что это ее первое воспоминание.

– Ты выдумываешь.

– Тебе было всего три года, Клара. Я сомневаюсь, что такое возможно.

Это и правда было странно. Следующее ее воспоминание относилось уже к школьному возрасту. Но могла ли она все выдумать, если в таких подробностях помнит свои ощущения?

Могла ли она сплести его на основе чужих рассказов – это составное воспоминание, подкормленное бесконечными семейными праздниками, когда они вместе разделывали индейку, отмечали свадьбы и обмывали ножки новорожденных? Семейное предание, обрывки которого носились в воздухе вместе со смехом, конфетти и прахом всякий раз, когда их семья собиралась вместе. Возможно ли, что картины, которые встают перед мысленным взором, – это плод ее воображения?

Она явственно видит ветви над головой. Они колышутся, как щупальца исполинского чудовища, титана, увешанного серебристыми елочными игрушками. Это чудовище преследовало ее в кошмарах все детство.

Она помнит холод. Боль в горле, в груди. Слабость, которую испытывала в последующие недели. Синяки на ногах, на руках, на ребрах.

Тепло рук, которые вытащили ее из воды. Вынесли на берег. Крики: «Фиби! Фиби! Фиби!» И как ее встряхивало на руках у тети, бегущей к дому.

Вспышки синих мигалок. Их она тоже помнит совершенно отчетливо.

Отблески света на лицах – как белесая вспышка камеры, запечатлевшей эти лица в ее памяти. Тетя Эми, закутанная в серебристое одеяло, отвечает на вопросы врачей скорой. Мама стоит с открытым ртом, прижимая к себе ее брата; папа хмурится и кусает губу. У бабуси щеки блестят от слез. Клара уверена, что помнит лица обоих дедушек, Иэна и дедуси: они то вспыхивают синим, то снова погружаются в темноту. Хотя, возможно, эту деталь она выдумала. Скорее всего, их лица она дорисовала по фотографиям.

Дорогу до больницы Клара не помнит, хотя это был единственный раз, когда ее возили на скорой. Зато помнит огни больницы. Яркий свет. Оранжевую шторку вокруг кровати. Как мама кричит на врача. Перед глазами все плывет. Обрывки образов. По рассказам родителей выходило, что они пробыли в больнице недолго. Убедились, что во время сердечно-легочной реанимации ей не сломали ребра, и сразу уехали.

– Нам так повезло. Нам так повезло.

Эту мантру, сопровождавшую все ее детство, мама повторяла особенно часто, когда речь заходила о том дне.

Но больше всего скепсиса у окружающих вызывают ее воспоминания о следующем утре. У брата особенно, но и у кузенов тоже.

– Выдумываешь.

– Тебе было три, Клара! Это невозможно.

– Ты помнишь, что она говорила? Я не помню даже, что было сегодня на завтрак!

Но она точно помнит, как тетя Рози и дядя Даниял, все еще в нарядной одежде, собирали в саду бокалы. Дедуся готовил на всех завтрак – сэндвичи с жареными яйцами и свежим белым хлебом, которые они ели на кухне стоя. Она помнит, как липли к полу босые ноги. Она ходила по кругу и слушала смешной звук, с которым голые пятки отлипают от плитки, когда бабуся в халате с подсолнухами и с красными опухшими глазами схватила ее в охапку и прижала к себе так крепко, что у Клары заболели синяки на ребрах. И хотя они были в доме, бабуся велела Кларе обуться, потому что она могла наступить на стекло, а ей «уже достаточно потрясений».

А потом – и Клара совершенно в этом уверена – пошел дождь.

Это был настоящий потоп.

Конечно, воображение и здесь могло сыграть с ней шутку – дорисовать ливень там, где его не было. Но Клара могла бы поклясться, что помнит шум дождя. Как он барабанил по крыше оранжереи. Как Рози и Даниял с хохотом забежали в дом, а дедушка сказал: «Мокрый дождя не боится», и все засмеялись.

Есть еще много осколков воспоминаний с того дня и последующих, когда они вместе собирали вещи. Именно эти осколки заставляют ее усомниться в надежности собственной памяти. Некоторые из них противоречат здравому смыслу или происходят не в той большой вытянутой кухне, из которой вынесли всю мебель, а в других кухнях, наутро после других праздников, которые они отмечали