Бесприютные - Барбара Кингсолвер

Яно кивнул.

– Представляешь, как выглядели бы все эти ясли, если бы младенцы лежали в них вверх попами?

Спор между их отпрысками достиг того уровня децибелов, который начал привлекать внимание.

– Значит, выживает любой, кому удается вырвать кусок из чужого рта. Классный прикол подлого старого мира. Крайне неблагоприятный для карликов. Ты этого хочешь?

– Хочешь, хочешь, хочешь! – закричала Тиг. – Это единственное условие в твоем уравнении. Поэтому тебе приходится лизать яйца Уоллстритского быка.

Плечи Ника поднялись от булькающего смешка – первый признак жизни за последние часы.

– Он родился! – воскликнула Уилла. Ее вдруг осенило, как часто бывает, когда разгадка возникает неожиданно, после того как все уже и думать о ней забыли: «Хейсборн» – это «Хи из борн», составленное без пробелов. Буквы были слишком большие, с пробелами между словами они бы не поместились от одного конца двора до другого.

– Что еще за черт? – усмехнулся Зик. – Ма решила призвать на помощь Иисуса?

– Ничего подобного, поверь.

Вскоре все затихли. Тиг внимательно посмотрела на мать.

– Ты увидела вторжение инопланетян? – спросила она. – Так это дальше, в следующем квартале.

– Наверное, я пропустила вторжение инопланетян.

Уилле почудилось, будто она заметила сочувствие во взгляде дочери, но Тиг напугала ее, схватив за руку.

– Идем! Это моя любимая композиция, ты должна увидеть ее, прежде чем мы сбежим отсюда.

Тиг казалась такой юной – маленькая девочка, которая тащит маму к чему-то, чем хочет с ней поделиться. Она не отпускала руку Уиллы, пока они не остановились перед инсталляцией: маленькие пучеглазые существа и космические корабли покрывали всю лужайку, как некие научно-фантастические вариации сорванцов с картин Анны Мозес[136]. Уилла сообразила, что все здесь было сделано из пластиковых бутылок из-под отбеливателя, разрезанных на части и искусно соединенных заново в человечков с глазами – бутылочными крышечками и с выпуклыми составными конечностями. Ни один не походил на другого. Уилла заметила однорогого, одноглазого лилового летающего людоеда. Культурные ассоциации наводили на мысль о создателе в возрасте.

– Добро пожаловать в нашу прачечную, – улыбнулась Тиг.

– А это действительно интересно, – произнесла Уилла. – Они получили какой-нибудь приз?

– Разумеется, нет. У них же нет лампочек.

Пока Тиг не указала на это, Уилла и не замечала, что в этой композиции не было ни одной лампочки. Сделанные из отходов пластиковые пришельцы на планету Земля довольствовались светом, перепадавшим им от соседей.

Нескончаемых приступов истошного плача и проблем со сном нужно было ожидать, объяснил педиатр, это следствия процесса переживания горя. Уилла вспомнила, с каким недоумением уставилась тогда на врача, и задним числом ей сделалось неловко. Он имел в виду младенца, а не ее. Но, вероятно, все было именно так просто: когда жизнь полна потерь, человек не находит себе места. Он плачет. Во время планового полугодового осмотра Дасти доктор Пейтел терпеливо выслушал длинный перечень их вопросов и заверил Уиллу и Тиг, что малыш вне зоны риска: хорошо ест, набирает вес, успешно проходит все этапы физического и умственного развития и готов к приему твердой пищи. Они могут расслабиться. Дасти не грозила смерть у них на руках в ближайшую ночь.

А Нику грозила.

– Вот зачем нужна семья, – объясняла Уилла в темноте комнаты Ника. – Чтобы никому не пришлось ни дня прожить в страхе заболеть и остаться в одиночестве.

Кислородный концентратор шипел и шипел, словно волны, набегавшие на берег.

– Когда я была маленькая, меня мучил сон, – призналась Тиг, которая все еще была и всегда останется маленькой. – Как я пытаюсь нести воду. Мне нужно было донести ее, иначе что-то могло случиться. Ты, или папа, или еще кто-то мог умереть. У меня не было ведерка, только ладошки. Я зачерпывала воду снова и снова, а она, конечно, утекала между пальцами.

Уилла кивнула.

– Вот так же ты ощущаешь собственную жизнь, когда у тебя есть дети.

Они наблюдали за спящим Ником, который полусидел, обложенный подушками, на своей причудливой кровати, выставив вперед подбородок. Его тело теперь всегда было согнуто таким образом, будто он тянулся за чем-то даже во сне. Медсестры называли это «кислородным голоданием». Инстинкт. Тело помнило, что надо выживать, даже когда мозг уже отключился.

– У меня будет, – произнесла Тиг.

– Что у тебя будет?

– Ребенок. Дасти.

– У тебя всегда будет Дасти. Он же твой племянник.

– Мама, разве ты не видишь? Или притворяешься, потому что Зик – золотой мальчик?

– Милая, не надо.

Дочь наклонилась и подняла с пола вязанье. После рождения Дасти она постоянно вязала ему костюмчики, становившиеся все больше по мере его роста, всегда одинаковые: странной формы лоскуты с углами и прорезями. Закончив вязание, она складывала их, сшивала по бокам, и – вуаля! – детское кимоно было готово. Тиг вязала шапочки и пинетки, но именно костюмчики-оригами каждый раз удивляли Уиллу. Нынешний был в яркую полосу, оранжевую и синюю, если она правильно помнила. Различить цвета в темноте невозможно.

Мать и дочь вместе свернулись в кресле-качалке, которое все называли «большой задницей» – оно было предназначено для людей определенной комплекции. Вещь старая, обтянутая коричневым бархатом и огромная. Тиг запросто помещалась в нем, лежа бочком. Прежде Уилла не видела подобного предмета мебели и не предполагала, что такие существуют, но, разумеется, она видела такие задницы, так что смысл в нем был. Кресло-качалка принадлежало одной из клиенток Сондры, та теперь жила в хосписе, а родственники хотели всю мебель выкинуть. Когда стало необходимо кому-нибудь постоянно сидеть ночью около постели Ника, Хорхе привез кресло в грузовичке друга вместе с приятелями, которые должны были помочь внести его в дом. Канюля часто выпадала у Ника из ноздрей, или он менял позу и начинал задыхаться, и дежурившему приходилось либо вставлять обратно канюлю, либо ворочать самого пациента.

Дежурство нес кто-то один, и обычно это был Яно. Но приезд Зика все изменил. Чтобы воспрепятствовать его неразумной идее ночевать в отеле, Уилла предложила ему на те несколько дней, какие он намеревался провести у них, спать в гостиной на матрасе с Яно, а они с Тиг разместятся в кресле. После того как они извели достаточно «Фебрезе»[137], чтобы заглушить слабый запах мочи, это оказалось приемлемо, и Уилла ничего не имела против подобной комбинации. Вернее, не имела до той поры, пока Тиг вдруг не замерла. Словно что-то предчувствовала.

Уилла рискнула погладить ее по голове, и, к ее удивлению, дочь позволила ей это. Она никогда не трогала дреды дочери и теперь обнаружила, что они одновременно и мягче, и жестче, чем