Снег для продажи на юге - Вадим Иванович Фадин

– Сейчас, наверно, свет зажгут, – зачем-то сказал он.

– Что ты не отходишь от меня? – вдруг раздражилась Таня. – Я люблю ходить одна.

Про себя он сумел возразить: для того и была задумана эта поездка, чтобы ему быть подле Тани с утра до ночи. Дальнейшая прогулка не доставила ему удовольствия, и он рад был, что обе девушки скоро устали от ходьбы, так и не найдя нигде карнавальной суеты. Они все посидели ещё в нижнем из номеров, но скоро решили, что лучше уж завтра встать пораньше, и Светлана с Таней поднялись к себе. Молодые люди, впервые остававшиеся одни, смешались, не зная, чем заняться – не ложиться же и в самом деле спать.

– Пойдите, погуляйте, – прощаясь на ночь, насмешливо сказала им Светлана. – Посмотрите иллюминацию.

– Может, и в самом деле пойти? – нерешительно предложил Прохоров, когда дверь за девушками закрылась. – Спать можно и в Москве. Как поступают в подобных случаях – берут бутылку или, прости за неуместную здесь пошлость, идут по бабам. Второе отпадает начисто, для первого нет технических возможностей. Остаётся только идти бродить. Трезвый мужской разговор на ходу.

– Через десять минут девочки надумают спуститься.

– Можно даже наметить цель. Например, разыщем «Лиру», чтобы не плутать завтра.

– Улицу-то я знаю, – сказал Аратов, надевая пальто.

– Я ведь знаю, почему ты сопротивляешься: ты настроился гулять с Таней, и со мной тебе противно. Но, если повезёт, мы можем найти по дороге какой-нибудь погребок…

Швейцар, встав со стула, почтительно распахнул им дверь, и Аратов невольно остановился, чтобы заговорить; он едва не спросил у старика дорогу в «Лиру». Спохватившись, он рассмеялся и заторопился на улицу: Андрей уже оглядывался в нетерпении. «Это он из-за Тани так предупредителен, – подумал Аратов о швейцаре. – Я греюсь в отражённых лучах, а её все любят, её нельзя же не любить».

Перейдя дорогу, оба одновременно посмотрели на окна – у девушек горел свет. Аратов чувствовал себя неуютно, словно делал что-то предосудительное.

– Не беспокойся, – повлёк его прочь Прохоров, – я ещё раньше сказал жене. Итак, вперёд: по рижским бульварам, по парижским…

– Если бы! Мечта жизни: увидеть – и умереть, не так ли? Три города знакомы по книгам с детства, как родные: Ленинград, Одесса и Париж. Нет: Ленинград, Париж и Одесса.

– Пока и здесь неплохо. Наслаждайся свободой – скоро станешь, брат, связан по рукам и ногам, больше не позволишь себе прогуливаться без спроса. Ты уже и теперь находишь в нашей невинной вылазке привкус приключения. Не хочу сказать плохого, но эта девочка сумеет поставить рамки. Тебе выбор будет: или вдвоём, или – ничего, ноль, черта.

– Я так и хочу – вдвоём.

– Как всегда, я шучу только наполовину.

– А я серьёзен как никогда. Я счастлив, – сказал Аратов. – И всё же почему ты предупреждаешь меня? Если ты шутишь только наполовину, значит, тебе либо известно что-то о Тане, либо у самого дела не в порядке.

– Ни то, ни другое. Светка – золотая женщина, но есть нечто, к чему она ревнует, и не так уж она неправа.

– Но она ведь знала это. Вы знали оба.

– Знала! Это всё на словах, а давно известно, что теория – одно, практика… Дальше хуже будет, а у меня прибавляется работы. Много обещают…

– Что именно? Хорошо, хорошо, я знаю, что ты, конечно, скажешь, будто всё еще не точно, да одни обещания – и то уже шаг вперёд, уже событие.

– Знаешь, Игорь, я бы водки выпил где-нибудь.

– В крайнем случае – в гостинице. Только без девочек нечестно, они бы тоже пошли.

– Ты спрашивал, почему я предупреждаю? Она верёвки может вить из тебя.

Две девушки, обгоняя, оглянулись на них и засмеялись. В полутьме они показались хорошенькими, и Аратов подумал, что, будь это год назад, они с Андреем постарались бы задержать их. Теперь он посмотрел на них словно из какого-то отдаления.

Отлучка оказалась недолгой: кафе они нашли быстро и, лишившись цели, утратили к прогулке всякий интерес. На обратном пути, возле рекламных часов кондитерской фабрики, к ним привязалась группа подвыпивших подростков: один попросил закурить, второй прошёлся насчет прохоровских очков – Андрей, не слушая, молча отодвинул его; озадаченный силой руки, тот уступил дорогу.

Когда они подошли к гостинице, света в верхнем номере уже не было.

– Они пошли искать «Лиру», – объяснил Прохоров.

На лестнице слышалась музыка из ресторана. Нежный, юный голос обвораживающе тянул: «Ту-у-а, ту-а», – и невозможно было устоять, чтобы не взглянуть на ту, что так верно пела о любви (это ясно было без перевода) и обещала так много. Аратов приоткрыл дверь, но так ничего и не разглядел и поспешил за Прохоровым.

* * *

Стенгазету вывесили с утра, однако в этот, последний в году рабочий день, народ расходился по домам рано, да и не до скромных сенсаций стенной печати было, когда одних беспокоило выполнение годового плана, другие занимались взаимными поздравлениями, а все вместе – готовились сесть за накрытые в рабочих комнатах столы, соблазнявшие не одними бутербродами, а и салатами, и грибочками, и тортами (бутылки до времени прятались от чужих глаз). Остановиться у стенда и почитать удосужились лишь немногие, а из своего начальства, может быть – один Лобода; о последствиях его чтения говорили потом многие недели. Первый слушок об этом, слабеньким ветерком прошелестев по дому, заглох в предновогоднем шуме, но, придя в январе на работу, все уже знали и обсуждали, и затронуты были случившимся; недавний праздник как-то сразу забылся, даже Аратовым, хотя для него был замечателен.

Веривший, что какова встреча, таков и весь год, Аратов вдвойне радовался, что на этот раз был с Таней; за этим счастливым годом, думал он, должны последовать и другие славные лета. Если что и не очень ладно получилось на их вечеринке, то ведь и не бывает, чтобы всё подряд шло как по маслу, зато всё разом, одинаково отдалилось, когда пришла пора вернуться к работе.

Утром, когда никто ещё не успел приступить к обычным своим делам, пронеслось уже не дуновение ветерка, а вполне оформившееся известие, что Лобода собирается снять стенгазету; случай был беспримерный, и те, кто не читал ещё, бросились, пока не поздно, навёрстывать и создали давку. Поначалу читатели почувствовали разочарование, не отыскав ничего дурного в разрисованном зайчиками и снегурочками номере. Они пожимали плечами и расходились, и слух о снятии газеты, быть может, так и остался бы недобрым сотрясением воздуха, но сыграла свою роль толчея возле стенда в рабочее время. Перед звонком на обед