Иван Пророк ХХ века - Борис Федорович Споров

Младшие поджали губы – ушли на свою скамейку. А одна из старших сказала:

– Ты, шустрячок, зачем обидел девочек?

– Я их не обижал… Каждый человек должен знать о себе правду…

– Какая же правда – «мода для урода»?! Оскорбление многих тысяч женского рода. В чем правда?

– В том, что я сказал.

– Что, и наша мода не по тебе? – И две из сидящих на спинке скамейки подняли с сиденья ноги и потрясли ими.

Мальчик Витя прикрыл глаза и долго молчал, наконец глубоко вздохнул и сказал:

– Давайте вместе рассудим. – Он давно уже устал и, не раздумывая, сел на землю перед скамейкой, согнув в коленях ноги. – Я мог бы сказать: вы безумные. Но вы разумные и добрые: я хотел есть – вы дали мне хлеба с мясом… Я мог бы подумать, что вы шутите, но шутят словами, а не делом – ведь это уже дело! – Мальчик Витя выпрямил свои ноги и потряс ими в воздухе. – Вот и рассудите, и скажите: в таком виде разумные или безумные ходят по улицам города? И еще: может ли так шутить разумный человек?

Они не ожидали такого поворота в болтливом разговоре, поэтому медлили с ответом. Наконец одна сказала:

– Что-то ты, шкет, чепуху городишь – не понять.

– Это он, как предок, перевоспитывает нас, а у самого сопли до подбородка, – сказала вторая.

– Да нет, напрасно вы, он даже разумно говорит. А если решили рассудить, то и на вопросы надо отвечать…

Четвертая и вовсе промолчала.

И все они потянулись за сигаретами – закурили.

И в той же очередности:

– Чего отвечать! Вали, шкет, отсюда…

– Да оставь ты, пусть развлекает…

– Озадачил Витя – отвечать, девы, надо.

– Факт, – согласилась вдруг четвертая. Она медленно сползла со спинки скамейки, пристроилась на сиденье. – Мы и правда безумные, потому что весь мир сегодня обезумел… Папа об этом тоже говорит. И дрыганье голыми ногами, факт…

– Одну перевоспитал, – сказала вторая.

– А что, это интересно, – смеясь, поддержала третья. И все как будто забыли о существовании Вратаря, а он уже выбрался из-под ласкающей руки, перебрался за скамейку и оттуда пристально наблюдал за Витей. – А еще, Витя, что в нас безумного? Говори без оглядки! Мы тебя не поколотим.

– Поколотить не получится, я ведь и сдачи дам… А вот надоест пустая болтовня – это тоже факт.

– Не надоест, давай: что еще у нас безумного?

Витя, поджав губы, улыбнулся:

– Да хотя бы то, что сидите по-свински. Не зря говорят: посади свинью за стол, а она и ноги на стол. Грязную обувь задрали на сиденье – рядом еда. А люди придут в чистом, не заметят – сядут на грязь, или начнут газетами застилать… Не безумие, но свинство… Вы еще школьницы, а прилюдно сидите, как забулдыжные мужики, с пивом и закуской… Ноги задрали – курите! Да вы уже без голов живете, а у вас еще вся жизнь впереди… Вот и рассудите.

– Витя, и где ты всего этого набрался? Крутой ты, шкет!

– Не называйте меня так, иначе я уйду…

– Наверно, Витя, в чем-то ты прав: и что сидим по-свински, и что пиво пьем без стеснения, как обалдевшие мужики, мы и водочку уже нюхали, и что живем мы, не думая о завтрашнем дне… Только уж и ты согласись, что весь мир шарахнулся, а мы всего лишь дети этого мира… Вон что творится на Украине – безумие! А моя бабушка там живет. Не нас, Витя, надо воспитывать, а правителей – они воду мутят, – говорила долго молчавшая. Теперь ее слушали все – и молчали.

И наверно, в эту минуту уловили они собственное дыхание, на деревьях шелест листьев над головой, голоса старых женщин в березовой аллее; и наверно, только теперь подумали об Украине, где организовано уже военное безумие… И когда кто-то уже должен был сказать что-то главное, чтобы закончить этот непреднамеренный разговор, в аллее показались старшие с футбольной площадки. И встрепенулись девы, засучили ногами, заквохтали, а четвертая поднялась со скамьи, подала руку Вите и сказала:

– Поднимайся, пойдем отсюда, – за руку помогла встать на ноги. – Все равно ведь не убедишь, время наше такое.

Витя повернулся к скамейке, помахал рукой и сказал с улыбкой:

– До свидания, пепельницы! – но ему не ответили, девы превратились в ожидание старших, которые уже обходили клумбу справа. И Витя с провожатой обходили клумбу тоже справа – так что они разминутся.

Они не могут летать…

Шли по другим аллеям, но Мальчику Вите казалось, и эту дорогу он знает. Все так же знакомо шелестели деревья, похрустывали под ногами зернистые дорожки. И ему было хорошо.

– Как тебя зовут? – спросил Витя.

– Меня?.. – она помедлила с ответом. – Меня – Клава.

– Ты неправду говоришь. Это сразу видно – у лжи ноги короткие… Мы друзья, а друзьям не лгут. – Витя тронул ее руку пониже локтя, и Клава смутилась, даже нос ее побелел.

– Как ты догадался?.. Я пошутила. Меня по правде зовут Надей.

– Вот ведь, – Мальчик Витя тихо вздохнул, – Надежда. Рассуди сама: Клава – и никакой надежды… А тебе нравится Надежда?

– А чему нравиться? Надюха. – И она бездушно усмехнулась.

– И совсем не смешно… Имя свое любить надо… А это что там?

– Клетки… Зверинец для малышей.

– Интересно. – И не дожидаясь ответа или согласия, Витя свернул к строению за металлической сеткой крупной ячейки.

«Кто же там? – думал он. – Неужели зайца безухого поймали? Нет, такого быть не может, он хорошо бегает», – и спешил, чтобы убедиться, а за ним нехотя следовала Надя.

– О, да здесь крылатые! – для себя воскликнул Мальчик Витя.

Всего в строении было пять отсеков, каждый площадью примерно пятнадцать квадратных метров, внутри все они хорошо оборудованы: кормушки, гнезда, домики, чтобы при желании скрыться от надоедливых зрителей.

– Курочки! Да черные. И петух-боец!.. Сейчас они будут убегать от хищника, – говорил Витя, наверное, для себя и немножко для Нади, но на нее даже не оглянулся и тотчас начал как будто шаманить: что-то бормотал, покачивал головой, похлопывал ладошками себя по бокам и – о чудо! черные породистые куры, издавая тревожные звуки, побежали одна за другой по кругу, а петух гоготал и выплясывал перед оградительной сеткой, клонил голову набок, и красный его глаз гневно светил на Мальчика Витю. – А ты закричи на