Поезда туда не идут - Фёдор Ермолаевич Чирва

Ему стало душно. Значит, вернулась… вернулась с дороги… Не виделась с Макарьевым, не… не была с ним…

— Собиралась к тебе приехать… Как воскресенье подходит, так и собирается. Да… боится, примешь ли ты ее.

Кто-то еще стукнул дверью, Кондрашов торопливо сказал:

— Пусть приезжает.

Вошел шофер. Заглянул в кухню. Как вовремя он появился!

— Пора мне, — заторопился Кондрашов, хотя спешить было некуда. Но говорить сейчас с матерью он ни о чем не мог. Надо было побыть одному, понять, разобраться, обдумать услышанное.

31

Погода портилась на глазах. Рваными кошмами с востока тянулись серые унылые тучи. По утрам на крыльях машин серебрился иней. Ночи стали темными, глухими.

Но зима не пугала. Из работ, намеченных на этот год, оставалась не сделанной только дамба обвалования. Кондрашов ходил туда каждый день по два, по три раза, смотрел, как укладывают взрывчатку, связывают ячейки сетью проводов.

Третий день единовластным хозяином дальнего крайнего берега водохранилища был Сократ. Без его ведома никто с Елесского участка не имел права переступать границу будущего взрыва, обозначенную на ветру запретными щитами.

Сократ за эти дни похудел, небритый, борода топорщилась колючей черной щетиной, кудрявые волосы торчали клочьями. Философ набросал на одном из запретных щитов удивительно удачный рисунок своего начальника: на подставке бюст с надписью по-гречески: «Сократ второй».

Взрыв назначили на субботу. В пятницу после обеда из зоны взрыва отошли последние машины, вход на участок был запрещен даже Кондрашову.

Утром в субботу напряжение достигло предела. Завтракали торопливо, после завтрака не загудела привычно ни одна машина. Все рабочие вышли на берег Елеса, толпились группами, глядели на дальний берег водохранилища.

Туда отправились Сократ и Философ. По дороге их нагнал инженер Взрывпрома, приехавший вчера. Все трое пошли на линию взрыва, вероятно, еще раз проверить что-то.

Копались они там слишком долго, около часу. Нетерпеливый Алимбаев вызвался сбегать, узнать, что там за загвоздка, как все трое — Сократ, Философ и инженер, более поспешно, чем шли к берегу, стали возвращаться. Остановились на юго-западном углу водохранилища. Сократ развернул красный флажок, помахал. С северной и южной сторон охранники побежали к Елесу.

Еще прошло минут пятнадцать, пока Сократ с товарищами дошел до старой крепости, пока все они укрылись за бугром.

И все же взрыв оказался неожиданным. Сначала дрогнула земля, потом словно привстал, поднялся на дыбы берег водохранилища, лишь после прошел тяжелый, натужный гул. На двух километрах в длину земля поднялась, рухнула, оставила в воздухе клубящуюся полосу пыли.

— Ну вот… — вырвалось у Еремина.

— Крепко! — подтвердил кто-то за его спиной.

— Один момент, и будь здоров! — весело проговорил Алимбаев.

Все двинулись к створу, вышли на дамбу, побежали смотреть насыпь, образовавшуюся всего за несколько секунд.

Бежал и Кондрашов, захваченный общим настроением. Жаль, что Саша приедет завтра, посмотрела бы, как они тут штурмуют степь!..

Он приотстал и оказался позади всех. В голове шумело: ночь перед взрывом спал плохо, думал о доме, о надвигающейся зиме, как встретит жену. Это хорошо, что она сама приедет, в том был некий смысл: сама уехала из дому, сама явится с покаянной. Одумалась, с дороги вернулась, сказала мать. Значит, не было любви к Макарьеву! Саша, Саша…

Еще не дойдя до места взрыва, он увидел гряду земли на берету водохранилища. А подойдя, долго смотрел, любуясь выемкой, насыпью. Ведь это заняло бы месяцы работы людей и машин!

Напряжение последней недели сказалось сразу, вдруг. Усталость тяжестью навалилась на Кондрашова, ноги еле донесли его до поселка. Хватило лишь сил пожать руку Сократу, Философу и инженеру Взрывпрома, поздравить их с удачным взрывом.

Не раздеваясь, сбросив сапоги, он лег и сразу заснул. Проснулся он от неясного шума за окном. Было темно и холодно. Часы остановились. Кондрашов прошел к окну, включил свет. Взглянул на будильник: половина первого. Как долго он проспал! Надел сапоги, вышел на крыльцо. Шел мелкий дождь, вперемешку со снегом. Временами налетал ветер, бился в стекла, скользил по крыше. Окна домов были темными.

Он вернулся к себе, растопил печку. Поставил чайник.

Прошел к столу. Значит, дамба на берегу водохранилища есть! Как это здорово!.. Поправить ее, подравнять, и конец, гора с плеч! А в следующем году дела пойдут веселее. Теперь не снижать темпа, гнать и гнать объекты!

Спасибо людям, замечательные труженики собрались на участке. Не только старые рабочие, но и ремесленники, и взрывники — все один к одному.

За окном стояла ночь. Липли к стеклам снежинки.

Кондрашов сел за стол. Оставалось сделать чрезвычайно важное, о чем он думал каждый день. И не решался.

Сейчас решение пришло. Он пододвинул лист бумаги. Макнул перо в чернильницу. Твердо, размашисто написал:

«В Центральный Комитет Коммунистической партии Казахстана

от Кондрашова Владимира Борисовича».

Написал и задумался. Как рассказать о том, что все дни и месяцы после исключения из партии, он ни минуты не считал себя беспартийным. Как было ему тяжело, невыносимо больно понимать свое положение. Как близка ему партия.

Как рассказать о прошедшем годе, который был равен целой жизни? Рассказать коротко, всего на листке бумаги. Какие нужны слова?

Снова макнул перо в чернильницу. Но к написанному долго ничего добавить не мог. Вспомнил бюро горкома, растерянность первых дней, попытки снова найти дорогу. Вспомнил добрейшего человека Михаила Елизаровича Харитонова. И Балясова. Первую радость в Елесе и споры с Пивоваровым и Ильясом, дикий зной лета, раскопки старых курганов. Капитолину Михайловну. Встречу в городе с Папиным. Убежав от ереминского гнева, он ночевал в степи и лишь на следующий день, когда все ушли на работу, тайком пробрался на участок, забрал вещи и скрылся. Бежал трусливо, позорно. Кондрашов встретил его в городе почти месяц спустя. Папин был таким же начищенным, как в день знакомства на участке, только в глазах жила настороженность. И еще встречу с золотозубым, бывшим «другом» по несчастью. Раскусили его, заставили потерять былой блеск, наглость.

Трудный был год. В чем-то Кондрашов ошибался, иногда зря рвал и метал, бросался в крайности. Но не плыл по течению. Он с жадностью, с болью, с невероятным упорством добирался к своему берегу, теряя силы и обретая их на этом пути.

Если бы все время рядом была жена! Вдвоем и радость ярче, и боль меньше. Саша тоже пережила немало, он знал. Но свою боль она привела к себе сама. Оттого и ей и Кондрашову было еще труднее.

Может быть, Центральный