Немилосердные лета - Наталья Сергеевна Аришина

Однажды главный редактор вручил мне красное удостоверение за своей подписью, в котором значилось «Консультант». Это была полушутка (все-таки задания я иногда получала и работа оплачивалась). Вспоминаешь его кунштюки – и душа радуется, это в одной серии с установкой танка возле таракановского храма, с военным духовым оркестром на вечере памяти Гумилева. Или с ночным звонком Шенталинскому. Похоже, Станислав Стефаныч читал в ту ночь одну из его документальных книг, замечательных. Звонок состоял из одной фразы, после которой раздались гудки: «На свете счастья нет, но есть покой и воля…» Голосом Лесневский выделил это «но». Видимо, Виталий цитировал по памяти, у него было «а есть покой и воля». Шенталинский этим звонком справедливо гордился. Так и хочется сказать: веселое имя – Лесневский!

Про Лесневского и Евтушенко эпизод довольно длинный. Сразу оговорюсь, чтобы не выглядело как «мы пахали»: я у Фаликова, так исторически сложилось, на подхвате. Он это называет «мой научный институт». К стихам это не относится. За стихи оправдываться не имеет смысла, по ним и так все видно. На вахту я заступила, когда Ф. стал создавать свои обширные тома: понадобилось ходить по библиотекам, по музеям, в архив, просматривать периодику – я это все люблю, а Ф. терпеть не может. И всему этому отходу от чистой лирики виной Лесневский и Евтушенко.

«Однажды в студеную зимнюю пору…»[46]

К этой поре я не перечитывала Евтушенко лет двадцать. Конечно, в памяти его стихи сидели. И, как оказалось, прочно. Чуть позднее, на его последнем выступлении в Политехническом, мне даже удалось подсказать ему из зала забытую им строку из нетленного «Играла девка на гармошке»…

В то памятное декабрьское утро[47] Ф. и я, хотя зимний отдых не по нашей части, приземлились по оказии в переделкинском Доме творчества, плохо отапливаемом, со ржавой водой в кране, с перебоями в энергоснабжении и доставке в столовую хлеба. На завтрак выдали черствую выпечку со следами мышиных зубов и помета. Но сосны были всё те же. И Ф. сказал: «Идут белые снеги»[48].

Но оглядеться и насмотреться на прилетевших к подоконнику синиц и застучавшего по сосне дятла мы не успели. Появился курьер из «Прогресс-Плеяды» и вручил нам увесистую верстку юбилейного сборника Евтушенко. Юбилейного, потому что 31 декабря исполнялось 20 лет его и Марии свадьбы. И в качестве свадебного подарка он засадил ее за составление этой книги, что трудолюбивая Мария и сделала, постаравшись охватить всех его муз.

Была в прежних редакциях такая функция – свежая голова. А Станислав Стефаныч с книг издательства пылинки сдувал. И засели мы читать Евтушенко вместо прогулок в снегах и соснах. Ф. – со всегдашней любовью, а я – со скрипом.

Пролетело несколько лет. Раздался звонок из американской Талсы: «Илюша, напиши мою ЖЗЛ». – «Женя, какая ЖЗЛ, когда ты живой!» – «Ничего, у них в “Молодой гвардии” есть серия “Биография продолжается”…» – «Дай подумать!» – «Думай скорей».

Это сейчас ясно, что спешить надо было. Евгений Александрович знал свой диагноз. Но у него не было привычки давить на жалость.

– Напишешь?

– Я ничего не знаю.

– Как не знаешь?! – возмутилась я. – Ты все мозги мне проконопатил своим Евтушенко!

Я отправилась в свою любимую Театральную библиотеку. Я знала, что у них хранятся вырезки из периодики, огромные папки. Про Евтушенко мне сказали, что его папки на месте нет. То ли на выброс, то ли в оцифровку отдали. Я чуть не впала в истерику. Мне посочувствовали. И папка нашлась! Там было с полтыщи документов, можно было проследить его шаг за шагом. Как мало я его знала! Это были его года, его богатство. Чтение оказалось захватывающим. Евтушенко, понятно, об этом не подозревал. Ф. я сказала, что материала будет столько, что лопатой не разгребешь. Да и сам лично Е. А. налопатил немерено. И фаликовские отговорки смешны. Жаль мозгами пошевелить!

Раздался звонок Евтушенко. Звонил из больницы. Мне. Лежа под капельницей. Мы были едва знакомы. Вполне мог не узнать меня при встрече. «Наташенька, уговори Илюшу написать обо мне!»

Сказал, что не верит, что Аннинский и Дима Быков смогут написать о нем. Я подтвердила. Авторитетное мнение, что и говорить. Говорили долго, он любил долго говорить по телефону, я потом в этом убедилась. Он, лежа в больнице, прочел наш с Ф. «Сговор слов». Зачем ему это нужно было? Он уже был родной человек, трогательный, претерпевающий немыслимое. Ему еще предстояло прожить в постоянных физических страданиях несколько мучительных, наполненных неуемной деятельностью лет. И он взял да и впустил меня в свою жизнь. Расточал нечеловеческое обаяние. Все в нем было чрезмерно. Как искренно он хотел добиться своего! Как будто вся его жизнь зависела от того, хочу ли я, чтобы Илюша написал эту книгу. Даже, как бы оговорившись, назвал меня Беллой…

И этого Евтушенко подарил нам Станислав Стефанович, доставив с курьером в переделкинские сосны! Еще один подарок – это он сам, Лесневский, в своих собственных стихах. До недавнего времени я знала только одну его строчку, из тех строк, которые, прозвучав, начинают жить своей жизнью, непостижимым образом заключив в себе озорное, лукавое, серьезное и загадочное: «Любите негров, девушки Оки!»[49]

Разгадка этой строки ошеломляет. Я прочла ее лирический, подспудный смысл так: «Я восхищен вами, прекрасные девушки Оки, любите негров! Вы можете родить нам Пушкина!»

Стихи Лесневского остались в его бумагах. Но он был против того, чтобы бумаги жгли. Ни с кем своими стихами не поделился, а все-таки жаль ему было бросить их в корзину или в печку… Они очень на него похожи. Они многое мне объяснили. Например, что муза Натальи Астафьевой – родная сестра музы Лесневского. Пусть Ирена Стефановна не ревнует, это старшие сестры. В стихах совпадают все болевые точки. Эта боль старше нас, она уходит очень глубоко в семейные предания. Сближения в их стихах вовсе не странные, а неизбежные.

03.05.19, пятница

Но на часах – нули, следовательно, уже наступила суббота, 4 мая.

Мы вернулись с Трехпрудного, 8. Это адрес дома Цветаевой, того самого отчего деревянного дома, разобранного на дрова. Дом, в подвале которого мы были, стоял, как говорят, за спиной цветаевского. Потом его вычурно надстроили, был он малоэтажный и гораздо скромнее на вид. Теперь его кирпич вызывающе красен, а привнесенные балкончики и эркеры очень замысловаты. Проще, чем описывать гламурные новейшие прибамбасы, было бы – заглянуть в сеть в поисках информации о метаморфозах этого дома.