Немилосердные лета - Наталья Сергеевна Аришина

2008 года (год выхода «Сговора слов»). Брют. Село Абрау-Дюрсо, ул. Промышленная, 19… Объем – два наших французских бокала (0,375). Все символично. Помню я эти подвалы (Ф. туда не сунулся).

«Форель для милого» тоже была – дикая нерка прямо со сковороды… С чего это мы так шикуем?..

Ф. с утра под крымское саперави пишет стихи.

Ялта

[10.07.17]

Предыдущие записи [с 15 мая] 2017 года куда-то пропали. Последняя запись была вчера, 9 июля. Что-то не хочется набирать текст впустую. Думаю, в Москве, когда комп мне вернет Ф., разберусь в своих блокнотах и начну работать систематически, иначе записные книжки так и останутся мертвым грузом. Буду жалеть, если брошу это дело.

11.07.17, вторник

Сегодня в шестом часу Ф. улегся досыпать, а для меня открыл труд Елисеева и Горелика («Против течения», о Слуцком), но не успела я вчитаться, как оказалось, что он скачал лишь предисловие и первую главу под названием «Истоки». Ничего нового там я для себя не открыла, а двигаться дальше не могу (то есть скачать следующие главы).

Что я извлекла? Например, подсчитанное количество воспоминателей Слуцкого – 49 (книга вышла в 2005-м, по моим подсчетам – через девятнадцать лет после смерти Б. С.). Что Горелик – публикатор Б. С. с 1994 года (я это понимаю в том смысле, что после смерти Болдырева, при котором у него в некотором роде были связаны руки). Что Никита Львович Елисеев – постоянный автор «Нового мира» (примечательно в том смысле, что Б. С. главный новомирец Твардовский таковым иметь не желал. А для Горелика Елисеев в качестве соавтора в таком качестве очень даже кстати). Что семья Слуцкого была простая, дневников не велось, переписки не сохранилось – да и едва ли она, если существовала, была содержательной. Что отец Б. С. владел одной из возможных для дореволюционного еврея профессий, был приказчиком, после революции – торговым работником. Служащим в торговле – по терминологии Елисеева и Горелика, но я предпочитаю терминологию своей свекрови: себя она называла торговым работником.

Родителям Б. С. было 33 и 28, когда они покинули еврейское местечко (не названное в книге) и поселились в Славянске Изюмского уезда Харьковской губернии – в ответ на отмену черты оседлости. В Славянске 7 мая 1919 родился Б.С. О притеснениях семьи в смутные времена фактов нет. Но на новом месте они не задержались. Перебрались в тогдашнюю украинскую столицу – Харьков в 1922 году. Мать, по-видимому, была беременна: Ефим Слуцкий родился в 1922. Потом родилась Мария (Мура): в прочитанном мной тексте не сообщается дата ее рождения. Вот и все, что я прочла, и текст не увлекательный.

03.08.17, воскресенье, Москва

В воскресенье ни отдел рукописей Ленинки, ни Историчка не работают. Все закончилось утренней прогулкой. В Староваганьковском обнаружила выставочный зал Ленинки, но до открытия (в одиннадцать) был почти час. Пошла пешком на Старосадский, убедилась, что библиотека закрыта, спустилась к [памятнику] О. М. Перед его сквером, на газоне, – совершенно бухой бомж на подстилке и со скарбом – спит под палящим солнцем. В сквере, в глубине на единственной лавочке – второй странничек, спиной к О. М. Под головой – рюкзак. Сквер чистый. Я села у ограды – на каменную плоскость у ее основания, подальше от странничка. Деревья возле столпа О. М. разрослись, кажется, что он задирает подбородок, чтобы вознестись выше крон. Пока я сидела, сквер посетили две дамы, возрастные, не очень ухоженные. Встали почтительно и благоговейно смотрели на О. М. Я вспомнила Чухонцева на открытии памятника. А кажется, что Мандельштам был тут всегда.

У выхода из сквера посажено хилое деревце. Видимо, недавно. Прижиться не успело, листва мелкая, я даже не распознала его породу.

Когда я уходила, первый странник уже сполз со своего газона, почему-то стоял на четвереньках почти на проезжей части и смотрел на меня бессмысленными зенками.

Улица Забелина благоустроена наполовину: вблизи сквера – фонари, клумбочки с банальными петуньями, даже не клумбочки, а такие каменные ложа для цветов. Возле Солянки все изрыто. Мельком увидела грандиозное здание синагоги. Достроено ли окончательно? Я в этих краях не была года три. Возле храма на Кулишках все изрыто – до самого сквера. Я пошла мимо Зарядья (сплошной свинорой). С трудом верится, что к сентябрю все утрясется. Пока громоздятся какие-то конструкции, возвышающиеся над клочковатой зеленью. В парк не очень верится.

Вышла на Никольскую: ряженый Иван Грозный говорил по-английски с группой иностранных туристов. Рядом молчали Ленин и Сталин.

2018

26.04.18, четверг

Вчера вернулись из «Сосен», пансионата, где Волгин проводил форум по Достоевскому. Я еще не освоила новый комп. Куда заносить впечатления? Разбираться лень. Открыла «натпрозу»-2, оказывается, в этом году этот файл еще не открывала. Рыться в папке не буду.

Впечатление первое – «Сосны» весьма живописны. Пансионат конструктивистский, обширный, не столько высокий, сколько протяженный, белый, с аркой (запомнила одну). Окно в номере вполне панорамное, в нем нарисована высокая сосна (очень похоже, как в Фиальте на фоне моря в наше окно смотрит кедр). Под «нашей» (Ф. любит присваивать таким образом все, что нам полюбилось), словом, под нашей сосной – Москва-река (сосна стоит на высоком берегу, за противоположным, низким берегом – поле, не до горизонта, на горизонте, похоже, дорога, ночью вдоль нее ожерельем горят огни). Москва-река – тусклая, болотного цвета, почти незаметно течение. Но общая картина стоит того, чтобы ее запомнить, она сама сдваивается с фиальтовским видом из окна, совсем по-набоковски. Никакое фото не передаст.

Впечатление второе: сидит в полупустом зале Юра Ряшенцев. В задумчивости, почти грустно. И вдруг, как мне показалось, обрадовался нам. Опять почему-то возник Набоков: Берберовой казалось, что он «радовался ей» (это есть в «Курсиве»). Но мой любимый Омри (лучше бы Имре, но так его звала Берберова) это ее впечатление опроверг, но когда ее уже не стало. Он написал, что Набоков недаром, конечно, водил ее завтракать в «Медведя» (это было в Париже). Только она «оптимистически предположила», что он «радовался», а он не радовался, а изучал («бесстрашно») смертоносную любительницу жизни и потом вывел ее в «Севастьяне Райте». Конечно, Ронен не мог простить «незабываемой», что она наплевала на все, что для Ходасевича было свято (ради «пошлейшей современности»). Все это есть в эссе о ней. Потом перечитаю. С Ряшенцевым связанные еще есть впечатления, не в порядке номеров. Вернусь.

Впечатление третье: я увидела (в «Соснах) Елену Тахо-Годи, которой я завидую, очень. С ней дружил Омри Ронен. А я, когда он