Немилосердные лета - Наталья Сергеевна Аришина

стихотворений», в которой вышли и Астафьева, и Британишский, и Фаликов, и я. На обложке моей книжки – Аполлинер и Лорансен Таможенника Руссо («Муза, вдохновляющая поэта»). Теперь, когда Британишский ушел, мне кажется, что это напоминание о моем первом разговоре с ним.

Общались мы всегда по делу. Встречались, чтобы обменяться книгами. Нам звонил всегда он, но говорили как бы втроем – голос Н. Г. (Натальи Георгиевны Астафьевой. – И. Ф.) всегда раздавался в трубке, хотя и чуть глуховато. Она его дополняла.

Теперь, когда я перечитываю их автографы, вижу, как они постепенно становились теплее. В подарок от него остался рецепт глазных капель. Ф. о Британишском много писал, обо всех его ипостасях. Я была и остаюсь читателем их обоих. На свидание к нему, в том числе и с фаликовскими рецензиями, ходила я. На последнее я несла им с Н. Г. книгу Ф. «Евтушенко. Love story». (Н. Г. Евтушенко любит. Когда В. Л. не стало, она звонила нам, искала Евтушенко, знала, что только он может помочь как надо в трудную минуту. И помог.)

19 мая 2015 года был жаркий летний день. Мы с Ф. собирались в Ялту. Обеспечили себе крышу. Первое наше пристанище было в «шанхае», который облепил обезображенный дом, где некогда квартировал Левитан. Там был вид из окна на Ай-Петри. И знакомый художнику кипарис. Теперь мы спустились пониже. Вроде бы все срасталось. Обещанную книгу Британишского я собиралась прочесть в Массандровской балке под уже знакомым кедром. Это была книга об отце. Стихотворением, посвященным ему, открывались «Сто стихотворений» Владимира Британишского, на обложке – фрагмент картины Левитана «Над вечным покоем»… Это была наша последняя встреча.

Он был, как всегда, застегнут на все пуговицы. Сосредоточен на чем-то своем. Погода внутри него была явно не летняя. Мы обменялись книгами, и я сказала, что немного его провожу. Тут он переключился на меня. Мне стало неловко, потому что я была уже там, на берегу, и одета по-ялтински. Он вздохнул и сказал, что давно не выходил из дому.

На нем были унты. А я – в кроксах на босу ногу.

13.10.16, четверг

6-го был замечательный вечер в Польском культурном центре (правда, потом в сети появились мои очередные жабы, ужас, как противно на себя смотреть). Подруга молчит почти месяц. Ф. по этому поводу не волнуется, а я завела почту с единственным адресатом, и тревожно: что там у них, раз молчит. Чума (С. Бучнева) тоже молчит, тут уж я панически боюсь окликать. И сообщение с Ялтой пытаюсь свести к минимуму, поскольку почва для общения зыбкая… Что это? Осеннее обострение?..

В воскресенье были у Ряшенцева, с нами – Наталья Шишкина (Познанская). Слушали поэму Юры «Август-сентябрь». Прелестный Кролик, хозяйка дома. Хоть бы подольше продержалась ее красота. Стол, воспетый Юлией Добровольской, которая угасает в Италии (1917 г. р.), ломился…

10 октября Спиридоньевна (Л. С. Калюжная, редактор «Молодой гвардиии») подвесила Ф. к телефону. И это продолжалось весь день. Я, чтобы не впасть в ненужное нам обоим состояние, тупо занялась стиркой и мытьем полов. Даже в уме страшно произносить эту цифру: 52 года (дата супружества).

Вчера Ф. дочитал верстку. Сегодня с утра читает «Звезду», говорит, что его знобит. Но на самом деле он привык к напрягу, это его обычное состояние. И теперь до погружения в Слуцкого его будет «знобить». Боюсь, что это еще я себя успокаиваю. На чем еще он держится?

В два года я читала на елке в Баку «Муху-Цокотуху».

В начальных классах я читала на елке в Доме офицеров в Балтийске (недавнем Пиллау, бранденбургском городке) – «Генерала Топтыгина». Помню наизусть до сих пор.

Мой «детский» Некрасов неумышленно соседствовал с Чуковским. В почти нетронутом виде я донесла его до Литинститута. И тут мне несказанно повезло – я записалась на спецкурс по Некрасову к Михал Палычу Еремину. Совершенно не подозревая, что в моем тогдашнем возрасте он уже был лучшим редактором Советского Союза. За полтора десятилетия до моего знакомства с профессором Ереминым (уже членом худсовета любимовского Театра на Таганке), Корней Иванович Чуковский писал в «Советской культуре» (11 декабря 1954 года): «…такого талантливого редактора, как Михаил Павлович Еремин, я еще никогда не встречал: вдумчивый, знающий, влюбленный в свое дело, горячий. Когда я принес в Гослитиздат тяжеловесную рукопись своей книги “Мастерство Некрасова”, она даже не имела названия. Иные главы были чуть не вдвое длиннее, чем нужно. Иные даже уходили от темы. Даже композиция книги оставалась…»

Не так давно, чтобы проверить свою память, читала вслух Илье Фаликову «Топтыгина», дочитала до «Кони дернули, стряслась тут беда большая…» – и тут меня отвлек закипающий борщ, то есть перспектива собирать его с плиты. После обеда Фаликов благодушно спросил: «А чем там дело кончилось? Я подзабыл». – «Какое дело?» – «С медведем».

Тут я подумала, что на птице-тройке ехал на самом деле не Чичиков, а Генерал Топтыгин…

…Прибежали той порой

Ямщик и вожатый;

Вразумил народ честной

Трифон бородатый

И Топтыгина прогнал

Из саней дубиной…[43]

Тому уж почти десять лет назад Ф. выступал в музее Герцена на вечере Татьяны Бек. И сообщил ей о ее некрасовской ноте. «Да?» – искренне удивилась Таня. Через некоторое время в «Литературке», «еще не опозоренной», как сказала бы А. А… Словом, в «Литературке», еще не опозоренной Поляковым, появились заметки Тани о Некрасове…

К слову сказать, в указателе 831-страничного тома Ильи Фаликова под названием «Фактор фонаря. Прозапростихи» (к составлению этого указателя я имею некоторое отношение) – фамилия Некрасов упоминается 43 раза (сорок третьим, правда, был Всеволод Некрасов).

Если бы жив был Владимир Львович Британишский, вечер памяти которого Сергей Зенкевич недавно с успехом провел в Польском культурном центре, он непременно прочел бы здесь своего «Некрасова»:

Некрасов? Да им же нас пичкают в школе:

«Мороз Красный Нос» и «Кому на Руси»!

Читать для себя и по собственной воле

Некрасова? Боже меня упаси!

Да мало ль приятных поэтов на свете:

не бьют по мозгам, не зудят, не бубнят!..

‹…›

И по Чернышеву ли, по Щербакову,

сквозными дворами, из школы ли в школу,

хоть в баню, хоть в булочную, в овощной,

сверну на Фонтанку ли со Щербакова,

дойду ли до Графского – снова и снова

встречаю больного, голодного, злого

Некрасова. Вечно он передо мной.

‹…›